Александр Дресвянкин – Два поцелуя. И ветер. В лицо. И смех, и слёзы, и… (18+) (страница 8)
…Скоро, уже совсем скоро отвалим из этой вонючей тьмутаракани, «тамагавки зарывают» уже, похоже. Первым делом – высплюсь, потом – потом вода, мыться буду подолгу и каждый день. Найду полянку, где никого не будет. Трава, небо, тишина. Буду лежать, смотреть и курить. Не надо будет ползать в грязи, прятаться, стрелять в них, «помогать» своим, чтоб не мучались, а после – до одури обкалываться самому, лишь бы не видеть их глаз, забыть, не спятить окончательно, и – чтобы не убили тебя – убивать, убивать…
Никогда не боялся «чужих», равнодушно проходил мимо. Но «своих», которых сам… нет, ни разу, никогда, не хочу, боюсь… смогу ли… потом… жить, когда взгляну в ещё незакрытые глаза и неостывшее ещё, разорванное мной тело… Интересно, смогу ли там, потом, без… «лекарства», плотно уже здесь подсели, и не заметили. А в Войну как, чем-то ведь «глушились», не наркомовским же стопариком?… И всё равно – липкий, противный, забитый «этим», тоненькой струйкой прорывается – страх. Уж до чего Мамонт «дубовый», но и тот вчера перед выходом: – что-то сердце, говорит, щемит… – Никому не хочется нарваться, когда всё уже позади…
Вон он – «таранит» ручником заросли, неспеша ведёт всю группу, спокойно и уверенно, огибая густые заросли по подобию тропки. «Не отстали б задние», делаю шаг в сторону, оглядываюсь на растянувшуюся и мелькающую меж кустов цепочку. «Каски так и не одели, совсем припухли от жары и «безделья».
Надо бу…» – резкий хлопок с громким добабахом по перепонкам, бъёт по каске у виска, жгёт голень крапивой, хлестануло по пальцам и по щеке… «Мина! Мамонт?!» Падаю, перекат под куст, «бля!..» с преда не снято… чья-то очередь рвёт листву над головой… и тишина, оглушающая…
Оглядываюсь, привстаю, – не засада, блятвою! – «ногу тянет». Бегу к Мамонту.
– О, ччёрт! Сашко! – Лежит на спине. Возле полуметровой воронки. Руки в рваных дырах, цевьё и приклад пулемёта – в щепки, штаны в кровище, ступни нет! Беззвучно хватает ртом воздух, глаза шальные – шок!..
Как же это… закончилось же всё… почему он весь дымится?.. Где-то Палыч орёт на пацанов, гонит кого-то в деревню – сообщить на базу… кто-то трясёт за плечи…
– Сан!
…почему так холодно?..
– Да очнись же ты —
…Как заворожённый, рву пакеты, втыкаю в дымящиеся лохмотья два туба сыворотки, режу штаны, жгут на бёдра…
– Сейчас, Сашок, сейчас… – «пакую» рвань культи. Затих, дышит ровно, – лошадинная доза; ни чё – он здоровый, отоспится за всё; бледный – от потери, пульс – молотит, – нормалёк! Вытираю руки об траву, сажусь обессиленно, промокаю штанами костяшки пальцев – посекло чем-то, кожу содрало. Штанины изорваны, пропитаны кровью, – бл..! это уже серьёзно. Не глядя, рву пакет, вгоняю в бедро иглу, пока выдавливаю – соображаю: кость не задета, хожу ведь! Побегаем ещё, и на марафон когда-нибудь замахнёмся… Приятная теплота дурманит тело и голову, – пошла!..
– Вон они! Товарищ ста… – одновременно ударили несколько автоматов…
– …тставить! …ратить огонь!
Палыч смотрит в бинокль:
– Сан! Твои клиенты.
Бросаю бинты; стойки, крышки с оптики, на одиночный…
– Глянь. Тянет «стёкла», – рожу вытри.
Рукав принимает со щеки грязекровяной коктейль, – потом обработаем… метров шестьсот… двое, бегут пригибаясь… голова, – нет, дёргается, спина… споткнулся, стоит – не падает… – мимо? Бью под каску, оседает. Второй, обернувшись, что-то кричит; – ну! Ещё, – грудь как на ладони… валится сразу… сигарета мелко дрожжит, впитывая кровь с пальцев…
… – Палыч, смотаюсь, гляну? Стволы заберу; не боись, основные уже далеко, а эти х… бл… дины, похоже, вдвоём тут шатаются, шороху наводят.
– Смотри сам…
– Я быстро, пока носилки сварганите – обернусь.
– Валяй.
…Какая-то гадость жужит возле уха, мухи липнут; нога в кеде уже хлюпает на каждом шагу, скоро стемнеет. «И чего потащился, чёрт меня дёрнул! Жара, бл… надо было самому вести – может, заметил бы… зае… о всё, сдохнуть бы скорей… куда это я… плыву…? О! – ноги, похожи на мои… и куда-то идут… стойте, щас я вас снова почувствую…» Глоток из фляжки более-менее возвращает на землю.
Вот и они. Первый – спиной, входное в боку, потому и не упал сразу, по затылку и шее густо растеклась кровь, и мордой в такой же луже… Второй… О, Господи!.. грудь, залитая кровью, тяжело вздымается, раскосые с прищуром глаза – внимательно наблюдают за мной. Молодой, не старше нас… струйка крови вытекла из уголка рта – лёгкие пробиты!.. немигая, смотрим друг на друга…
«Это же… я его… больно, наверно… прости, я не хотел… всё качается, плывёт… – что за херню я несу?.. надо же перевязать»! Рву зубами пакет.
Кривит рот в усмешке; медленно тянет руку к ППШ на животе. Не целясь, короткой – взбиваю фонтан грязи возле его уха… – даже не дрогнул… «Да что же я делаю?! Он и так уже… его ствол медленно поднимается… – даже не знаю – кто он; а что он здесь..? почему делает это?.. а кто я такой?.. зачем я здесь… почему… кто МЫ такие, чёрт возьми?! И что МЫ – ЗДЕСЬ делаем? За что?.. убиваем друг друга»?!
Чёрная дырочка смотрит мне в глаз, мелко подрагивает, – «не страшно… что мы все сделали такого, за что нас должны… и мы должны… кто нас заставляет?.. – нет! Не хочу вас знать… будьте вы прокляты, ссуки!..» Чёрная точка ствола вибрирует, разростается, заслоняет всё… там в ней, всё правильно, на местах, и ничего этого нет… закрываю глаза, – «так будет лучше… как я всё это ненавижу!!! Ну… больше никогда…» – сухой щелчок обрывает звон в ушах; слизываю соль текущую из глаз, – его ствол замер, уткнувшись в землю, грудь застыла в последнем выдохе, глаза стекленеют, на впалой щеке застыла слеза…
Дёргаю затвор его автомата и двумя одиночными вспарываю тишину неба. «Значит… осечка??!»…
…Как в тумане, бреду к своим… «Неужели и этого ещё кому-то мало, для меня?.. кому я ещё нужен, такой, – урод, выродок?..
…почему никого… где все… что-о?!! Ма-а-монт!!! Ссу-уки!! Выблядки! Са-а-а… Го-оспо-оди…»
…исполосован… весь… глаза выколоты, живот распорот… кишки рядом… в паху кровавое месиво… всё отрезано… забито в рот… почему… за что… где-е… с-су-уки… пида… – дурнота накрывает, всё, что в желудке – рвётся наружу, льётся на робу… выворачивает наизнанку внутренности – пусто, одна горькая пена… надо запрокинуть голову… глубже вдохи…
«Вот, ты, большое, чистое… и Он… такой же, поди… там же, где-то… ну, сделай же, что-нибудь! Если видишь… зачем
…Чёрная тень расколотого в мелкую трещину бездонного свода, – наваливается, пеленает, душит металлокордовыми нитями, куда-то проваливаюсь; земля стремительно надвигается – бъёт в ухо!..
«Бля… ство…» не могу дёрнуться, опутан сетью… «опять он; но ты же умер?! Я убил тебя, а-а – ты там не смог, – сейчас пришёл и других привёл… смеются, глисты в обмотках! Ку-урвы! А-а-а…» ствол прижат в траву… а-а-а… слёзы заливают… жму курок, вгоняю весь магазин в землю… хохочут… металлическая пластина на торце приклада медленно наезжает – фонтан искр! Что-то хрустит; тёплое, солёное… ссу-у-ки… липкие пальцы нащупывают ребристый металл на поясе… палец в кольцо… бля-а-ади… прижимаю к ремню скобу… давлю… острая игла пронзает голову и тело! – ярчайшая вспы…
ОЖИДАНИЕМ ТВОИМ…
Моему деду, выжившему в реальных событиях далёких лет.
1
Метель улеглась так же внезапно, как и началась. Свежий снег, присыпавший лыжню, был сухой и совершенно не скользил под набегающими на него лыжами, лишь, искрясь в последних лучах заходящего солнца, с шуршанием осыпался в продавленные лыжами ямки.
Георгий остановился, перевёл дыхание и, проклиная мысленно пургу, задержавшую его, огляделся по сторонам. Обступавший с обеих сторон вырубку, по которой шла лыжня, лес – начал редеть. Впереди его путь пересекала речка, петлявшая по лощине. За ней километрах в пяти – шести за снежной целиной шла дорога, накатанная тракторами и лесовозами. По ней прямой путь на его Сосновку, за полтора часа можно добраться, а если ещё кто-нибудь подвезёт…
Сгущавшиеся сумерки не смущали Георгия, в темноте он ориентировался так же хорошо, как и днём. Места знакомые, исхожены вдоль и поперёк, а пройти десяток километров до дому – дело привычное. Не хотелось только тащиться до дороги по сыпучему снегу. И съехав с пологого ската на середину застывшей реки, снял лыжи и уверенно зашагал по льду.
Хоть река и петляла, однако, шла почти параллельно дороге. А в одном месте почти касалась дорожного полотна, вот там-то и решил Георгий выбраться на «большую землю», как он сам окрестил её. Шагалось легко, лёд был слегка присыпан снегом, лишь кое-где виднелись тёмные пятна очищенного ветром льда.
Через полчаса, когда он прошёл почти два километра, стемнело. Луна была в последней фазе роста, не совсем ещё тёмное небо усеяно звёздами. Георгий любил зимние ночи, лунный свет, при котором можно читать, высоту и прозрачность неба, необыкновенную лёгкость дыхания и то радостно-приподнятое настроение, с которым он выходил из ещё спящей деревни проверять свои капканы.
Под мерный скрип снега под валенками Георгий вспомнил и Любу. Её русые волосы, заплетённые в тугую косу, и укоризненный взгляд её больших серых глаз, когда он невпопад отвечал у доски. И хоть она не была в классе первой красавицей, Георгию всегда нравилась её простота и уверенность. Рядом с ней он робел и не знал, куда деть непослушные руки. К тому, что в классе их дразнили «женихом и невестой», Люба относилась спокойно. Он же, хоть ему это и нравилось, никогда не показывал виду и всегда старался дать взбучку обидчику…