Александр Дресвянкин – Два поцелуя. И ветер. В лицо. И смех, и слёзы, и… (18+) (страница 10)

Георгий резко остановился, снял дубовые снаружи, но мокрые внутри валенки, без них легче будет по снегу бежать, и сильно швырнул их вперёд по дороге. Сам же, опираясь на ружьё, стал забираться на сугроб. Не останавливаясь на вершине, рванул по снежной целине в сторону леса и чернеющих труб. «Хорошо, что валенки кинул подальше, на несколько секунд они задержатся». Георгий бежал, проваливаясь в снег, не оглядываясь. Чувствовал, что волки уже близко. Но и хутор, вот он – рядом, каких-нибудь сорок метров, и на краю темнеет сарай или будка. «Только бы дверь не была заколочена», – на мгновение повернул голову и понял – не успеть! Ближайший был рядом – в сорока – тридцати метрах. Он огромными прыжками нёсся прямо на него. Георгий на ходу достал патрон, зарядил один ствол – второй не успеть! «Ещё два шага, ещё метр, не оглядываться! Рано!» Шаг к будке – вот она дверь! «Пора!» Мгновенный разворот и коченеющий палец послал навстречу слепой и неукротимой злобе подчинённую человеку смерть. Некогда было смотреть, где другие, шаг к спасительной двери. Не забита! Лишь закреплена алюминиевой проволокой в проушинах для замка. Что есть сил рванул железную ручку, оставив на ней клочья мгновенно примёрзшей кожи. Кинул в тёмный проём ружьё, выдернул нож и, поворачиваясь, сверху вниз с силой ударил в холку зверя, смыкавшего пасть на его ноге. Резкая боль пронзила ногу. Падая спиной в будку, ещё два раза всадил в хищника тесак. Хватка ослабла, волк захлёбывался своей кровью. Оттолкнув обмякшую тушу здоровой ногой, Георгий захлопнул дверь…

3

…Глаза постепенно привыкли к темноте, дышать стало легче, и только сердце гулко стучало: ушёл! Жив! Спасся!

Не обращая внимания на боль в ноге, ощупал рану. Штанина ниже колена и носок разодраны в клочья и насквозь пропитаны кровью, то ли волчьей, то ли своей. «Распарывать не буду», – решил Георгий, – «а то обморожу». Кое-как разодранной нижней рубахой туго перетянул ногу прямо поверх скользких от крови клочьев ваты и тряпок. Снаружи было тихо, но по шорохам и сопенью Георгий понял – они здесь и не уйдут.

Начали коченеть руки и ноги, и он вспомнил о потерянных рукавицах и шапке. Попробовал пошевелить пальцами на порванной ноге, не удалось. То ли кровь схватилась ледяным панцирем, то ли мышцы разорваны. Закружилась голова, перед глазами всё поплыло, и чтобы не потерять сознание он спиной прислонился к деревянной стене и стал делать глубокие вдохи, прогоняя дурноту. Только не отключаться, не упасть – это смерть, но не было сил даже открыть глаза. После страшного перенапряжения погони и боя организм отказывался работать, вместе с каплями крови из раны его покидали последние силы. И всё-таки превозмогая усталость, волевым усилием Георгий стряхнул с себя оцепенение. Привстал на локтях, и держась за стенку, поднялся, опираясь на целую ногу. Наступил на раненую – гримаса боли перекосила лицо: больно, очень больно, но кое-как передвигаться можно и на двух ногах.

Будка была деревянным вагончиком – два на четыре метра, с полуметровым оконцем на уровне плеча. Пола не было, прямо на землю навален утоптанный лапник, в углу стояла бочка с прорубленным сбоку отверстием и трубой уходящей в крышу. Георгий с трудом стянул ватник вместе с рюкзаком, достал из жестяной банки спички, вырвал из подмышки клок сухой ваты и стал разжигать лапником печь. Весело заплясал огонь по сухим веткам, согревая руки и вселяя надежду.

Подкинув побольше сучьев, достал фляжку и большими глотками допил чай со льдом, сунул в рот кусок замёрзшего хлеба и прислонился спиной к печке. От одежды шёл густой пар, потрескивали в огне ветки. Разомлев от тепла и спокойствия, обессиливший человек впал в забытьё, уплывая на мягких волнах тумана воспоминаний…

4

…На следующий день после субботнего выпускного бала все разъезжались по домам. Гера с Любой отправили вещи с машиной, и, не сговариваясь, нашли какой-то предлог, чтобы задержаться – не хотелось ехать вместе со всеми.

Постояв немного перед опустевшей, ставшей родной школой, переглянулись и медленно пошли, каждый занятый своими мыслями. В конце улицы одновременно обернулись, бросили прощальный взгляд на школу. Люба грустно вздохнула, смущённо улыбнулась, встретившись с Герой глазами, и уже не оборачиваясь, они бодро зашагали по пыльной дороге ведущей из города, к своей новой взрослой жизни.

Для них, выросших в деревне, пройти десяток километров от райцентра до Сосновки не составляло большого труда, тем более что они были вместе, рядом, чего не могли себе позволить в школе. И хотя все давно знали про них и весело, беззлобно поддразнивали, на людях они держались, подчёркнуто холодно и отчуждённо.

И шли они, переполненные радостью свалившейся на них свободы и беззаботности, распираемые счастьем присутствия друг около друга, накрытые синим куполом безбрежного океана тишины и спокойствия.

Грунтовая дорога вела их меж бескрайних полей изрезанных неглубокими балками. Далеко впереди эту сине-зелёную идиллию перечёркивала темнеющая полоска леса. Ближе к полудню было пройдено больше половины пути. Солнце, иногда скрываемое редкими облаками – нещадно пекло, и шагалось в этом мареве уже не так бодро, как утром.

– Передохнём? – предложила Люба. И они, сделав несколько шагов в сторону, повалились в мягкую зелень. Лишь бесшумно плывущие клочья облаков, далёкая трель жаворонка да ласковое прикосновение тёплого ветерка напоминали о реальности этого прекрасного мира.

Очнулся Гера оттого, что какая-то букашка ползла по губам. Не открывая глаз, смахнул рукой, но через мгновение она снова бежала по щеке. И только открыв глаза и увидев травинку и смеющиеся Любины глаза, всё понял.

– Ой, сколько мы спали?

– Не мы, а вы, Георгий Васильевич, а мы, – Люба сделала паузу,

– охраняли ваш сон, и надеюсь, когда-нибудь вы отплатите мне тем же.

Закрыла глаза, смущённо улыбнулась и притворно засопела, изображая сон. Гера медленно склонился над её лицом.

Мелко подрагивало не спящее веко, пульсировала на виске тоненькая жилка. Он заворожёно смотрел на необыкновенно красивую Любу и не мог оторвать глаз от самого дорогого и прекрасного для него лица. Пьянящее тепло её нежно-розовой кожи непонятно как притянуло его губы к жилке на виске. Люба чуть заметно вздрогнула и перестала дышать, Гера тут же испуганно отнял губы от виска. Люба, его Люба, лежала, не открывая глаз и улыбалась, таинственно и маняще.

Гера нашёл губами её веко, щёку, уголок рта, губы, и тут же почувствовал ответное движение её губ на своих… Широко раскрытыми глазами Гера смотрел на раскрасневшуюся Любу, на её золотистые волосы, разметавшиеся во все стороны, в бездонную глубину её прекрасных глаз и не мог понять, – что же с ними произошло? Он целовал это бесконечно милое лицо и губы, а Люба – лежала спокойная и оттого ещё более красивая и не отталкивала его. Он потянулся ещё раз к ямочке на подбородке, но ладошка зажала ему рот, а глаза вспыхнули весёлой хитринкой.

– Что это вы, Георгий Васильевич, такой смелый, – шутливо начала она, – а вдруг кто увидит? – Гера, зардевшись, потупил глаза.

– Ладно уж, на первый раз прощаю вас, вставайте, товарищ гражданин, пора топать.

Они и не заметили, как со стороны города накатила чёрная грозовая туча. Чем быстрее они шли, тем темнее становилось вокруг, и вот подул крепкий ветер – предвестник грозы, зарокотали раскаты грома и сверкнули недалёкие уже вспышки молний.

Взявшись за руки, Гера с Любой бежали по дороге, хотя и понимали – в чистом поле не спастись от дождя, а вокруг ни единого деревца. Стих ветер, упали первые крупные капли дождя, над головой бабахнул громовой удар, а они стояли, взявшись за руки посреди дороги, испуганно озирались и не знали, что делать. Люба невольно вздрогнула при очередной вспышке и втянула голову в плечи, ожидая грома. Гера обнял её за плечи, притянул к себе поближе, уткнув её голову себе в плечо, и так замер, ощущая частое биение её сердца.

На них низвергались потоки воды, грохотал гром, А Гера только крепче прижимал к себе вздрагивающую при очередном оглушающем ударе Любу и кричал мокрыми губами в её мокрое ухо: – не бойся! Июньские грозы короткие, скоро пройдёт.

Постепенно гроза ослабевала, её несло дальше, светлело, лишь дождь продолжался, но и он через несколько минут начал сходить на нет. На них не осталось ни одной сухой нитки, лишь только спереди, там, где они соприкасались – белели сухие островки одежды.

Идти по раскисшей дороге сплошное мученье – ноги разъезжаются, хуже, чем на льду, грязь летит выше колен. Колеи от колёс заполнены водой, а бугорок посередине совсем скользкий.

Пробуя перепрыгнуть с этого бугорка на травяную обочину, Гера не удержался – нелепо взмахнув руками, шлёпнулся коленями и руками прямо в грязную лужу, окатив себя с ног до головы. Чертыхаясь и отплёвываясь, с трудом выбрался на сырую траву, бросил полный укоризны взгляд на пытавшуюся сдержать смех Любу.

– Что это с вами, Георгий Васильевич, где это вас угораздило? И весело залилась своим солнечным смехом, который так нравился ему. Протянула руку:

– Помоги.

Гера наклонился, взял её за руку и упёрся ногами в землю, готовясь подстраховать Любу. Она шагнула через колею, а его ноги неожиданно поехали вперёд, и они вместе, с визгом и смехом шлёпнулись в ту же лужу. И уже не сдерживаясь, зашлись в диком веселье, брызгая друг в друга грязью. Кое-как выбрались, отдышались и пошли прямо по полю, с трудом поднимая ноги с налипающей на них землёй.