Александр Долинин – «Гибель Запада» и другие мемы. Из истории расхожих идей и словесных формул (страница 20)
The conclusion of a Treatise resembles the Conclusion of human life, which has sometimes been compared to the End of the Feast: where few are satisfied to depart,
На литературно-игровой характер финала «Евгения Онегина» указывает и метафора «роман жизни» в последующих двух стихах («…Кто не дочел Ее романа / И вдруг умел расстаться с ним…»), которая переводит традиционное сравнение жизни с книгой, восходящее прежде всего к Апокалипсису, в шутливый план. Именно так метафора несколько раз использовалась и до Пушкина, как во французской, так и в русской поэзии. Ю.М. Лотман вспомнил короткую эпиграмму Карамзина: «Что наша жизнь? Роман. – Кто автор? Аноним. / Читаем по складам, смеемся, плачем… спим» (1797)[320]. Словарь Карпантье дает игривый пример без указания автора: «L’Amour! douce folie! / Episode trop court du roman de la vie!» («Любовь! Сладкое безумие! / Слишком короткий эпизод в романе жизни!»)[321]. «Люди ошибаются, люди заблуждаются. / Жизнь – это роман, / Будем же стараться, чтоб он нас забавлял / До самой развязки», – призывала популярная в начале XIX века французская водевильная песенка[322]. В шуточном стихотворении Пьера Ноэля Фамина (Pierre Noёl Famin, 1740–1833) говорилось: «La vie est un roman; on l’a dit avant moi» («Жизнь есть роман; это было сказано до меня»)[323].
В контексте строфы метафора «книга жизни» синонимична «празднику жизни», а ее комическая аура коррелирует со стернианским подтекстом предшествующих строк. Тонкая, сейчас уже почти совсем незаметная игра с поэтическими формулами заставляет усомниться в общепринятом представлении, что в концовке «Евгения Онегина» они используются, говоря словами С.Г. Бочарова, «серьезно и даже торжественно»[324]. Это, на наш взгляд, серьезность и торжественность деланые, притворные. Пушкин не синтезирует здесь литературу и действительность, не выходит из вымысла в реальность, а, напротив, утверждает свою прерогативу автора романа как абсолютного хозяина собственного текста. Не случайно «Евгений Онегин» начинается и заканчивается одним и тем же словом – притяжательным местоимением «мой», но если в первом стихе оно принадлежит герою и вводит читателя в его мир, то в стихе последнем оно принадлежит автору, который сообщает нам, что этот герой – его полная собственность, и он, наигравшись вдоволь, волен поступить с ним как ему заблагорассудится, по принципу «sic volo, sic jubeo».
3. «Зависть – сестра соревнования»
«Зависть – сестра соревнования, следст <венно> из хорошего роду». В большом академическом собрании сочинений Пушкина эта его шутка печатается в разделе «Заметки и афоризмы разных годов» и предположительно датируется 1831 годом[325]. Современные словари цитат и афоризмов обычно приводят ее без каких-либо пояснений и комментариев, как образец пушкинского остроумия.
Происхождением шутки до сих пор никто не заинтересовался, хотя оно заслуживает самого пристального внимания, ибо Пушкин откликается здесь на давнюю, уходящую в Античность традицию со- и противопоставления двух чувств по отношению к чужому успеху – зависти и соревнования (в значении соперничества или, по Далю, ревностного стремления за другими). Еще у Гесиода в «Работах и днях» богиня раздоров Эрида расщепляется на две сестринские ипостаси. Младшая сестра несет в мир вражду, зависть, войны, а старшая побуждает людей одного состояния и рода занятий к мирному соперничеству в труде и искусствах:
Аристотель во второй книге «Риторики» предлагал отличать низкий «фтонос» (то есть зависть) от высокого «зелоса» (то есть соревнования):
Чувство соревнования есть некоторое огорчение при виде кажущегося присутствия у людей, подобных нам по своей природе, благ, которые связаны с почетом и которые могли быть приобретены нами самими, возникающее не потому, что эти блага есть у другого, а потому что их нет у нас самих.
Поэтому-то соревнование [как ревностное желание сравняться] есть нечто хорошее и бывает у людей хороших, а зависть есть нечто низкое и бывает у низких людей. В первом случае человек под влиянием чувства соревнования, старается сам достигнуть благ, а во втором – под влиянием зависти стремится, чтобы его ближний не пользовался этими благами[327].
Дихотомию зависти и соревнования обсуждали едва ли не все западноевропейские моралисты XVII–XVIII веков, в большинстве своем развивавшие идеи Аристотеля. Так, Лабрюйер выделял три родственных чувства:
Сколь похожими друг на друга ни казались бы ревность и соревнование, – писал он, – они столь же далеко отстоят друг от друга, как порок и добродетель. Соревнование и ревность вожделеют к одному и тому же объекту – к благам или достоинствам других людей, но с той разницей, что первое есть чувство свободное, смелое, искреннее, которое обогащает душу, помогает ей извлекать уроки из великих примеров и нередко возвышает над тем, что ее восхищает, а вторая – это, напротив, чувство разрушительное, своего рода озлобленное признание чужого превосходства; оно доходит даже до того, что отрицает добродетели человека, ими обладающего, или, вынужденное их признать, отказывает им в похвале и завидует наградам…
По Лабрюйеру, ревность, как и соревнование, направлена только на равных по роду занятий, талантам и положению и никогда не свободна от зависти, так что «часто эти чувства смешиваются». Зависть же, в свою очередь, неотделима от ненависти – «они сливаются воедино и усиливают друг друга»[328].
Сходным образом, ссылаясь на Лабрюйера, ревностью как «постыдным пороком» и «бесплодной завистью» объяснял различия между «добродетельным соревнованием» («vertueuse emulation» – выражение Корнеля из посвящения комедии «Компаньонка») энциклопедист Луи де Жокур[329].
Соревнование и зависть резко противопоставлены в «Стансах или катренах…» Вольтера («Stances ou quatrains, pour tenir lieu de ceux de Pibrac, qui ont un peu vieilli»):
[Умейте отличать соревнование от зависти. / Первое ведет к славе, а второе к бесчестию; / первое есть пища гения, / а второе – яд сердца][330].
В России этот катрен Вольтера перифразировал Вяземский в «Послании к М.Т. Каченовскому» (1821): «Соревнованья жар источник дел высоких, / Но ревность – яд ума и страсть сердец жестоких»[331].
С другой стороны, некоторые авторы подчеркивали родство зависти и соревнования. На протяжении всего XVIII века во Франции Платону приписывалась апофегма «Зависть – дочь соревнования» («L’envie est la fille de l’émulation»)[332], а в Англии – ее зеркальное отражение «Соревнование – дочь зависти»[333].
Широкой известностью пользовалось рассуждение Бернарда Мандевиля в примечании к «Басне о пчелах» (1714), где он утверждал, что стремление к соревнованию с прославленными людьми у юношей или у художников изначально продиктовано завистью и честолюбием, а не добродетелями, и что зависть – низкая страсть, присущая человеческой натуре вообще, – может при определенных условиях оказать благотворное влияние на развитие талантов и умений[334]. О том, что зависть и соревнование – это по сути дела два вида одной страсти, писал также Поуп во второй эпистоле «Опыта о человеке»:
[Зависть, которая порабощает низкую душу, / У людей образованных и храбрых становится соревнованием][335].
В поздней статье «Зависть» из «Вопросов к энциклопедии» (1770–1772) Вольтер кратко изложил идеи Мандевиля и заключил:
Mandeville a peut-être pris l’émulation pour l’envie; peut-être aussi l’émulation n’est-elle qu’une envie qui se tient dans les bornes de la décence [Мандевиль, возможно, принял соревнование за зависть; может быть также, что соревнование это и есть зависть, остающаяся в рамках приличий][336].
Наконец, друг Вольтера, известный юрист Жозеф Мишель Антуан Серван (Joseph Michel Antoine Servan, 1737–1807) заменил псевдоплатоновскую родительскую метафору на сестринскую, идущую, вероятно, от Гесиода:
Il est bien difficile de ne pas confondre quelquefois l’émulation et l’envie; toutes les deux ont la même origine, le désir de la préférence. Ce sont deux filles d’une même mère, mais d’un caractère bien différent; l’une veut atteindre et surpasser son objet, l’autre ne voudroit que l’annéantir; l’une a la noblesse qu’inspire le sentiment de la force, l’autre la bassesse qui vient de l’impuissance. L’émulation voudroit conserver son rival pour le plaisir de le vaincre, et l’envie voudroit l’assassiner pour faire cesser la douleur de lui être comparé [Иногда бывает довольно трудно не спутать соревнование с завистью: у обоих одно и то же происхождение – желание превосходства. Это две дочки одной матери, но с разными характерами; одна хочет сравняться со своим объектом и превзойти его; другая хотела бы его уничтожить; в одной есть благородство, которое дает ощущение силы; в другой – низость, проистекающая от бессилия. Соревнование хотело бы сохранить своего соперника ради удовольствия победы над ним, а зависть желала бы убить его, дабы избавиться от страданий, причиняемых ей сравнениями с ним][337].