Александр Диденко – Альтернативная личность (страница 12)

А потом замолчал, ушел в себя. И до самого конца не проронил ни слова. Разве что одно — «веревка».

Марина что-то говорила, кажется, о маме, что та не понимает дочь, о детстве, что ей не разрешалось приносить животных — они могут быть больными, и теперь у нее дома живет черепаха, о работе, и что все надоело, а более всего — бухгалтерская отчетность, о Силантьеве, которого — сейчас, наконец, она поняла это со всей очевидностью — бросила, а не он — ее, и не жалеет, о детстве, что всегда была белой вороной, о вкусе, доставшемся, вроде, от отца, который был то ли учителем, то ли врачом, и которого она не знала, о возрасте, что она еще очень и очень молода, о том, что хорошо готовит, о доме, в котором уют и покой, о любви путешествовать и о том, что уже побывала и в Венеции на осеннем карнавале, и в Барселоне на корриде, и что, оказывается, коррида возникла, много веков назад, когда бык напал на какого-то чиновника, и некий смельчак спас этого чиновника, убив быка, и что история боя быков очень древняя, и что сначала коррида была конной, и что истинная коррида — это когда человек не верхом, а находится на земле, и что убитых животных ей совсем не жаль, так как они призваны служить человеку, и что она и сама смогла бы выйти на арену, и о том, что наверху все перепутали, и что она должна была родиться мальчиком — такой у нее характер, и про английские булавки — они, мол, чудо изобретательской мысли, и что один корабль целиком пошел на английские булавки, и что в Англии она тоже была, и даже про Андрея Борисовича, что он, дескать, ей интересен, и что они могли бы продолжить завязавшиеся дружеские отношения в Москве…

Андрей Борисович всего это не слышал. Вдруг показалось, что душа его оторвалась от тела, и он увидел себя чужими глазами: тридцатилетний мужчина с уставшим лицом, брошенный старик, балык — воспоминание о рыбе. Андрей Борисович нащупал в кармане веревку. Так вот для чего! Душа вернулась в тело. «Уже?» — спросил Андрей Борисович. И душа ответила кивком. «А могла бы и задержаться», — подумал он, и сразу же заснеженные сосны за окном дернулись, замедлили бег, перешли на шаг.

— Вспомнила: Де Голль! — сказала Марина и пустила машину с дороги.

Елка, наряженная большим взрослым человеком в детской, пахла свежесрубленной сосной. Матвей выскользнул из-под одеяла, включил свет и приник к окну. Приложил щеку и, протопив на замерзшем стекле маленькую отдушину, Матвей выглянул на улицу. Мамы было не видно. На улице вообще никого не было — вечером в мороз никто не гуляет. Мама не шла.

Матвей подставил стул, потянулся к стене, снял с гвоздика фотографический портрет. Сирень, два заячьих зуба, травинка, челка на глазу, кружевной воротник, школьное платье, по нижнему полю скачут щедрые и размашистые: синяя «м», розовая «а», синяя «м», розовая «а». Матвей присел под елкой. «Ма-ма», — прочитал он, прикладывая палец к каждой букве.

Высылая перед собой неуловимую волну воздуха, в детскую шел броненосец. Матвей оглянулся. Распахнулась дверь.

— Играешь?

— Иггаю, — сказал Матвей.

— Зачем это у тебя? Отдай, испортишь.

Матвей без возражений вернул портрет и сопроводил взглядом его возвращение на гвоздик.

— Тетя, а мама ко мне ского пгиедет?

— Скоро, — сказал броненосец. — Уже едет… — Тетя посмотрел на портрет сестры, смахнула слезу, перекрестилась. — Давай-ка спать!

— А сказку? — возразил Матвей.

— Какую сказку?

— Мамину и папину. Пго кугочку.

— Про курочку? Хорошо. Лезь в постель.

Матвей бросился под одеяло, покорно закрыл глаза и приготовился слушать.

— Жили-были дед и баба. И была у них курочка Ряба. Вот снесла как-то раз курочка яичко, да яичко не простое, а золотое. Захотели дед и баба яичко разбить. Били-били — не разбили, били-били — не разбили. Положили яичко на полку. Бежала мимо мышка, хвостиком махнула — яичко упало и разбилось. Плачет дед, плачет баба. А курочка Ряба им говорит: «Не плачь дед, не плачь баба. Снесу я вам новое яичко, но не золоте, а простое».

Когда просыпаешься в угрожающей темноте, кажется, что глаза забыл где-то в коробке. Или на полке. Хочется щелкнуть и включить их. Тянешься, но не можешь нащупать кнопку. Нехорошо. Тогда идешь на хитрость: трешь глаза до искр, чтобы искрами разогнать мрак, вглядываешься в темноту, и вроде начинает что-то проясняться. Угадывается силуэт руки, коленки, под кроватью — тапочки, дальше стена, заледенелый черный квадрат окна, портрет матери, елка-сосна, дверца стенного шкафа, бездействующая лампа. Все становится на свои места — и уже не так страшно. А если еще спеть песенку… Жизнь вовсе не так плоха, как она может показаться в первую секунду, нужно лишь иметь мужество размером на пять минут, а потом все само пойдет как надо, и смелость больше не понадобится. И можно залезть под подушку, вынуть оттуда несколько шоколадных конфет, зашуршать оберткой, куснуть, потом еще. Эх, какое чудо, эта ночная жизнь! Сам себе хозяин. И нет никого вокруг. И скоро — вот-вот уже! — сказала тетя — мама приедет. А потом, быть может, и папа. «Нужно только вести себя очень хорошо», — она сказала. Матвей будет! Кровь из носу.

Он съел две конфеты, полежал немного, прислушался к себе, спустил с кровати ноги, прошел к елке. Где-то здесь должен быть рычажок. Вот он. Матвей зажег гирлянду, сел на пол и уставился на елку. Вести он себя теперь будет только хорошо и отлично. Это приблизит встречу с мамой — тетя обещала ответственно. А потом, быть может, и с папой. Только это очень трудно, вести себя хорошо. А отлично — практически невыполнимо. Но цель стоит того. Теперь он не будет стрелять в телевизор. Он не будет лежать на снегу. Не будет… Да все не будет! Будет сидеть на стульчике, положив руки на колени, и ждать. Если понадобится — целую вечность. Он терпеливый. Матвей вспомнил про фотографический портрет мамы. Подставил стул, снял маму с гвоздика, положил у елки, сел рядом.

Мама весело смотрела на потолок. И Матвею стало хорошо. А боязнь исчезла окончательно. Он погладил маму по щеке. Все-таки, какая красивая мама. Два зуба, челка. Когда он вырастет, у него тоже будет два таких зуба. А челку он отпускает уже сейчас. Только вот… Только тетя почему-то ее все время стрижет. Ничего, когда придет мама, мама разрешит.

Под кроватью что-то зашуршало. «Мышка, это ты?» — спросил Матвей. Мальчику показалось, что мышка не расслышала. Он повторил вопрос. Тишина. «Опять пгишла? За яичком?» Тишина. Мышка. Матвей хотел бы подружиться с ней. Показать ей портрет мамы. Но мышка все время пряталась. Стеснялась, догадался когда-то Матвей и по большей части старался не тревожить ее покой. Старался.

Мышка ему нравилась. Ведь никто не мог разбить — ни дед, ни баба. А мышка пришла и все сделала. «А давай поиггаем, — предложил Матвей. — Я сейчас, не уходи». Матвей полез под стол, выудил костюм медвежонка, втиснулся в чужое душное тело. «Выходи, мышка, будем иггать! — сказал медвежонок и зарычал. — Г-гы». Мышка не шла. Лишь тонко хрустела конфетными обертками где-то. Медвежонок встал на четвереньки, заглянул под кровать. «Где ты? Здесь тебя нет. Покажись!» Под одеялом ее тоже не было. Матвей уселся у елки. Ему захотелось сбежать в лес. Но этого никак нельзя делать, никак: мама может придти в любую минуту. Особенно сейчас, ночью, когда ей ничто не мешает. Но она не шла. Может, ее кто-то держит? Матвей выудил из груды игрушек деревянное ружье. «Чук-чук», — сказал он, заряжая большой пулей. Притаился. Ни голоса мамы, ни тех, кто ее удерживал, слышно не было…

Матвей разрядил ружье: хранить ружье заряженным — опасно. Это он знал из одной книги. Книг у него много. Папины книги. Стопки книг. Большей частью про войну. А мамины книги — про кухню. Это ему неинтересно. Хотя… Большинство книг про войну ему также неинтересно. Он начинал читать несколько таких и всякий раз останавливался. Все казалось скучным. Какие-то таблицы, схемы и карты. А самые лучшие были старые отцовские «Книга будущего командира» и «Книга будущего адмирала». Здесь все было понятно: много картинок, красивый текст. Матвей часами рассматривал крестоносцев в металлических доспехах, танки с белыми готическими крестами, самолеты со звездой в кружке и двумя белыми полосами по бокам. Он любил рассматривать врагов. А «своих» он и так знал. Наизусть. И даже выучил некоторые звания. Звания в Российской армии складываются из полосок и звездочек. Все зависит от их количества и комбинации. Комбинации — Матвей запомнил хорошо — хитрые: например, комбинация из трех звездочек может быть главнее комбинации из четырех. У папы три звездочки. Но и три может быть не равно трем. Значит, важна еще одна деталь: размер звездочки. А сильнее всех бывает одна звездочка. Одна звездочка с узорами вокруг — самая сильная звездочка. Когда он вырастет, у него будет такая. Завтра он нарисует себя. Еще, он нарисует рядом два танка, один корабль и три ракеты. Это будет означать — «Главком всех наземных, воздушных и морских подразделений». И если мама к этому времени не придет, он скажет своим солдатам и матросам: «Гавняйсь! Смигно!», а потом прикажет разыскать и доставить маму в штаб.

Он почувствовал приближение броненосца. Повернулся на спину. За окном капризничало утро. Мама не пришла, и начинался новый день ожиданий. И слава Богу! — еще один день без нее — вчерашний — улетел навсегда. Значит, встреча приблизилась еще на один малюсенький, но очень долгий, день. Матвей потянулся. Что это? Он поднес к лицу руку. Лапа? Медвежья лапа. И вторая. Он огляделся. Костюм медвежонка, портрет мамы, фольга от конфет. Обернулся. Огромные тапки в форме — жаждущих крови? — зайцев. Скользнул взглядом по ногам, по халату, по лицу. По рукам, сложенным на груди. Корма, форштевень, палубные надстройки… Все на месте. Современный бесшумный корабль. Сейчас ка-ак шар-рахнет из главного калибра.