Александр Демидов – Джучи. Старший сын (страница 3)

Джучи стоял на кромке топи и смотрел на дым.

Взять было можно. Навести гать под стрелами, потерять на переправе людей — немного, десятков пять, — войти и кончить. Пять десятков за малый лесной род, который и Кудука не тронул.

Он стоял и считал, и результат был плохой как не считай.

Отойти — нельзя: он уже здесь, его видят. Взять миром — не выйдет: гать они разобрали, послов не примут, это видно по тому, как стоят. Взять силой — пять десятков своих за то, что ничего не стоит.

И тогда он сделал то, что делал в степи, когда враг сидел в укреплённом и лез на переправу глупо.

Он не полез.

Он отвёл войско от воды — назад, в лес, из виду, — и оставил у гати заслон, и стал ждать. Не осаждать: осадить остров в топях нельзя, обложить нечем. Просто ждать, встав на всех тропах, какие показал проводник, — на воде, на волоках, на путях, которыми род кормился.

Лес богат, но с грядки в топи не проживёшь. Им нужна была вода, нужен был выход — за рыбой, за зверем, за солью, которую в лесу не берут, а меняют. Он перекрыл выходы и сел.

— Сколько будут сидеть? — спросил он проводника вечером, у костра.

Тот подумал.

— До льда, — сказал он. — По льду уйдут. Лёд встанет — топь не топь, иди куда хочешь.

Джучи посмотрел на небо.

До льда было недели три.

* * *

Они вышли раньше льда, на исходе второй недели, ночью, — не сдаваться, а прорываться: собрали лодки, каких он не углядел, и ударили не в заслон у гати, а вбок, через малую воду, где он не ждал.

Было темно и коротко.

Он ждал этого — не там, так тут, — и держал наготове тех, кто не спал, и когда с края пришёл шум, он был уже на коне. Прорыв смяли у самой воды. В темноте, в камыше, по колено в ледяной жиже дрались недолго и молча, и Джучи был полез в бой сам, и рубил сам, и это было ему не впервой и не трудно.

К утру все закончилось.

Взяли, кого взяли. Положили тех, кто дрался. Род был мал, и мужчин в нём было меньше сотни, и большая часть их легла в ту ночь у воды, потому что вышли драться, а не сдаваться.

Утром привели остальных — баб, детей, стариков, десяток связанных мужчин, взятых живыми.

Джучи стоял и смотрел, как их выводят из камыша на сухое.

Он потерял одиннадцать человек. Одиннадцать — за две недели, за прорыв, за глушь, куда завёл тумен. Меньше, чем боялся. Больше, чем стоил этот род.

Проводник стоял рядом.

— Что с ними? — спросил он про связанных.

Джучи смотрел на них.

Их было десять — мокрые, избитые, молчащие. Они дрались хорошо, они прорывались с умом, они выбрали место, где он не ждал, и не будь у него привычки не спать в последнюю треть ночи — прошли бы. Они были не сброд. Они были воины малого рода, который не захотел кланяться, и они сделали всё, что могли, и не смогли, потому что их было мало.

В степи их взяли бы в войско. Хороших воинов брали к себе — это было в правилах, разбитый враг завтра твой, если он воин.

Но это был лес, и это был род, который не вышел ни к Кудуке, ни к нему, и весь смысл того, что он сюда лез и потерял одиннадцать человек, был в одном: чтобы лесная земля увидела, что не вышедшего берут всё равно, и берут так, чтобы больше не хотелось не выходить.

Если он возьмёт этих десятерых в войско, лес запомнит, что упорство прощают.

Он не мог этого оставить. Ради этого шёл.

— Этих кончить, — сказал он. — Остальных — в полон, раздать по родам, чтоб не собрались вместе. Дома пожечь. Место бросить.

Проводник кивнул.

Джучи отвернулся и пошёл к коню.

Он сделал то, что было надо, — не то, что хотел. Хотел бы взять этих десятерых, они были ему по нраву больше, чем сдавшиеся миром. Но нрав к делу не идёт, а дело было в том, чтобы лес понял: каган сказал всех, и всех значит всех, и упрямому не легче, а тяжелее, чем покорному.

Он спал в ту ночь хорошо.

Он всегда спал хорошо после того, как все складывалось правильно, — даже когда это было ему не по нутру.

4

Соколы

Киргизы прислали соколов раньше, чем Джучи дошёл до киргизов.

Их привезли навстречу, к воде, где войско выходило из ойратских лесов, — трое верховых с клетками у сёдел, и в клетках сидели белые кречеты, накрытые клобучками, неподвижные. Старший из троих сказал, что беки Кыргызской земли шлют старшему сыну кагана дар и слово: земля выйдет навстречу и поклонится, воевать земля не хочет.

Джучи принял соколов и понял, что киргизов брать не придётся.

Они посчитали так же, как Кудука: пришёл большой, за большим стоит ещё больший, а у них соболь, олово и лес, и всё это растёт на месте, и терять его в драке незачем, когда можно уступить именем и остаться при своём. Соколы были не подарок — соколы были расчёт, положенный в красивую клетку.

Он оценил и клетку тоже.

Кудука сдался словом на тропе, буднично, по-лесному. Киргизы прислали белых птиц вперёд себя, за неделю пути, — чтобы уступка пришла раньше уступивших и легла нарядно. Это был другой народ, побогаче и потоньше, и говорить с ним надо было иначе, и Джучи это уже видел и уже перестраивался.

Он послал вперёд ответное слово и подарки и пошёл медленно, давая земле время выйти навстречу с честью.

Земля вышла.

Киргизские беки встретили его на своей земле, у слияния двух рек, поклонились кагану через него, дали заложников-родовичей без спора — тут это тоже звалось не заложниками, а честью, — и выставили дань: меха, олово, ловчих птиц, зерно, какого в лесу не родилось. Всё прошло чинно, в три дня, без единой стрелы.

Север был взят.

Весь, до последнего рода: лёгкие миром, богатые честью, упрямый — силой. Взят так, чтобы держался, — не пожжён, не разорён, оставлен при своём под рукой кагана. Ровно как велено.

Джучи стоял вечером над двумя реками и был спокоен и полон — тем ровным, тяжёлым довольством, какое даёт большое дело, доведённое до конца без потерь.

Он послал за писцом.

* * *

Писца звали Тукур, и был он уйгур, из тех грамотных, что пришли к кагану со своим письмом и остались при бумагах.

Немолодой, сухой, с чернильными пальцами, он пришёл со своим коробом — тростинки, тушь, стопка бумаги, привезённой издалека и оттого хранимой скупо, — сел у огня, разложил и стал ждать, не поднимая глаз, готовый.

Джучи ходил и говорил, Тукур писал.

Джучи говорил, как было: про лес, где конница не идёт; про Кудуку, что вышел без оружия и провёл войско короткой водой, не дав пролиться крови; про то, как ойраты уступили миром и породнились; про род у чёрной воды, что не вышел, и как его брали через топь, и как вышли те на прорыв ночью, вбок, где не ждали, и как их смяли у воды; про киргизов и белых соколов, посланных вперёд.

Он говорил долго и подробно, потому что дело было большое и стоило расписать подробности.

Тукур писал недолго.

Джучи заметил это не сразу, а когда заметил — остановился и посмотрел на бумагу. Строк было мало. Он проговорил на сотню слов, а легло на десять.

— Ты всё записал? — спросил он.

— Всё, что идёт, — сказал Тукур.

— Что значит — что идёт?

Тукур поднял глаза. Они были спокойные, немного усталые, без всякого выражения, кроме готовности объяснить очевидное.

— В донесение идёт, что взято, — сказал он. — Земли лесных народов взяты под руку кагана. Ойраты, роды у воды, киргизы. Один род истреблён за сопротивление. Потерь одиннадцать. Дань такая-то, заложники такие-то, породнение с ойратским домом. Это идёт.

— А короткая вода?