Александр Демидов – Джучи. Старший сын (страница 2)

Конница здесь не стоила ничего.

Он думал об этом спокойно, как думал обо всём, но под спокойствием шевелилось непривычное: он вёл двадцать тысяч человек в место, где двадцать тысяч были не сильнее двадцати. Сила осталась в степи. Здесь все работало по другому, и этого другого у него не было, а было у семерых угрюмых стариков, которые ехали впереди и глядели под ноги.

— Долго так? — спросил он старшего проводника вечером, у костра.

Тот подумал.

— До ойратов — восемь ден. Если по воде пустят.

— А не пустят?

— Пустят, — сказал проводник. — Им драться незачем.

— Почему?

Старик посмотрел на него, как смотрят на того, кто спросил очевидное.

— Богатому драться незачем, — сказал он. — Ойрат богат. У него соболь, у него кедр, у него бабы. Ему воевать — только терять. Он проведёт вас к киргизам и рад будет, что мимо прошли.

Джучи запомнил это.

Он запомнил не про ойратов даже, а про то, как старик это сказал: без хитрости, как о погоде. Богатому драться незачем. В степи было не так — в степи и богатый дрался, потому что богатство в степи угоняли, оно ходило на ногах. А здесь оно росло на месте, и его нельзя было угнать, и оттого его хозяин был спокоен и уступчив. Другой мир, с другими правилами, и правила эти надо было узнавать заново, как ребёнку.

Ему это не было унизительно. Ему это было интересно.

* * *

Ойраты вышли навстречу на девятый день.

Вышел сам Кудука-беки — немолодой, широкий, в мехах, с десятком родовичей, безоружный. Он не бежал и не прятался. Он стоял на тропе, там, где лес расступался к воде, и ждал, и по тому, как он ждал, было видно, что он знал о войске давно — знал с того дня, как оно вошло в лес, и все восемь дней вёл его к себе через своих людей, невидимо, тропа за тропой.

Джучи это оценил сразу.

Их пропустили. Всё это время их вели — а могли не вести, могли путать, заводить в болота, растягивать восемь дней в тридцать. Не стали. Кудука решил всё в тот день, когда войско вошло, и восемь дней просто исполнял решённое.

Так решает сильный, подумал Джучи. Не тот, у кого много людей, — тот, кто считает вперёд и не тратит на спор того, что спором не берётся.

Он спешился первым, чего мог не делать.

— Кудука-беки, — сказал он через толмача. — Я Джучи, старший сын кагана. Ты вышел без оружия.

— Мне нечем с тобой воевать, — сказал Кудука ровно, — и незачем. Ты идёшь на киргизов. Я проведу тебя короткой водой и дам людей, которые знают проходы. Возьми мою землю под руку кагана и оставь мне мою воду и мой лес.

Он не унижался. Он говорил как человек, который посчитал и предлагает сделку, где оба остаются с прибылью.

Джучи слушал и понимал, что всё уже решено — не им, а этим стариком, восемь дней назад, — и что решено разумно, и что спорить не с чем.

— Проведёшь до киргизов, — сказал он. — Дашь проводников. Сына дашь мне в ставку.

Он сказал про сына не как условие даже — как то, что само собой разумеется при таком деле. Так делали: брали сына знатного в ставку, ко двору, и это была честь и залог разом, и все понимали, что это, и никто не звал это заложником вслух.

Кудука наклонил голову.

— Дам двух, — сказал он. — Старшего к тебе, младшего к кагану. Породнимся.

Это было больше, чем Джучи спросил. Кудука не отдавал сына — он предлагал родство, а родство надёжнее залога: заложника берут силой, роднятся по воле, и то, что по воле, держит крепче.

Опять сильный ход, подумал Джучи. Он всё время на полшага впереди меня, этот старик в мехах.

— Породнимся, — сказал он.

* * *

Дальше пошло, как обещал Кудука: короткой водой.

Их повели на долблёных лодках и плотами по рекам, которых Джучи не знал и запомнить не мог, — вода вела на север сама, и войско, спешенное, с конями на поводу вплавь у бортов, шло по ней вдвое быстрее, чем шло бы посуху. Проводники-ойраты знали каждый перекат.

Джучи сидел в головной лодке и смотрел на воду.

Он думал о том, что не потерял ни одного человека. Ни одного — за реку, где он мог положить тысячу, идя вслепую по болотам. Кудука провёл его так, что не пришлось воевать вовсе, и это была лучшая война — та, которой не было, — и вёл её не Джучи, а старик, который решил не драться.

Он мог бы взять эту землю иначе. Прийти, пожечь, поставить головы на кол, согнать роды силой. Вышло бы дольше, дороже и хуже: разорённая земля не даёт соболя, битый народ не даёт воинов, а мёртвый проводник не покажет короткой воды.

Он этого не сделал, и получил всё, и не потерял ничего.

Возьмёшь так, чтобы держались.

Возьму так, отец. Смотри, как беру.

Он был доволен собой — ровно, глубоко, без хвастовства. Это было то самое довольство хорошо сделанным делом, которое он знал по объездке коней: медленно, без крови, так, что зверь потом ходит двадцать лет.

3

Тумат

Один род не вышел.

Про него сказал Кудука — сам, не дожидаясь вопроса, когда сдавал проводников и землю. Есть, сказал, за дальним хребтом, у чёрной воды, род, который не выйдет. Малый род, лесной, живёт глухо, чужих не пускает. Он и мне не кланялся, сказал Кудука, я его не трогал, потому что не стоил он того, чтобы за ним лезть.

— А мне стоит? — спросил Джучи.

Кудука посмотрел на него.

— Тебе решать, — сказал он. — Каган велел взять всех. Этот — всех или не всех?

Джучи понял, что старик спрашивает не зря.

Кудука проверял, какой он. Взять миром лёгких, а трудного оставить — это одно, это слабость, и лесные это увидят и запомнят: пришёл большой, взял, кто сам дался, а на кого надо лезть — не полез. А пойти за одним малым родом в глушь, за хребет, положить людей ради тех, кого и Кудука не тронул за ненадобностью, — это другое.

— Всех, — сказал Джучи. — Каган сказал всех.

Кудука наклонил голову. Одобрения в этом не было и осуждения не было — он просто отметил ответ и убрал.

— Тогда дам проводника, — сказал он. — Но своих не дам. Мои туда не пойдут. Туда пойдёшь ты со своими.

* * *

Шли пять дней, и последние два — там, где не ходило войско.

Тропа кончилась на третий день. Дальше проводник вёл по приметам, которых Джучи не видел: по затёсам, по мху, по камню, — и войско растянулось так, что головы не видели хвоста, и шло по одному, ведя коней, и кони калечились на корнях.

Джучи шёл вместе со всеми и считал потери, которых ещё не было.

Он понимал уже, что был неправ.

Не в том, что пошёл, — пойти было надо, Кудука верно поставил вопрос. Неправ был в том, как шёл: он повёл сюда тумен, привыкший к простору, туда, где нужны были две сотни лёгких, пеших, лесных. Он взял силой то, что берут сноровкой. Здесь его двадцать тысяч были не силой, а обузой — их надо было кормить, вести, беречь, и каждый день в этой глуши стоил дороже, чем взятая земля.

Он бы сделал теперь иначе. Он уже знал как.

Но войско шло, и повернуть было нельзя — повернуть значило уйти битым от тех, кто и не вышел, и это увидела бы вся лесная земля.

Он загнал себя в это сам, одним словом «всех», и теперь тащил тумен через бурелом, чтобы оправдать слово.

* * *

Род сидел на острове.

Не на настоящем острове — на гриве среди топей, куда вела одна гать, и гать эту они разобрали, увидев войско. За топью, за голыми осенними лозами, стояли их дома — низкие, крытые корой, и над ними шёл дым, и было тихо. Ни стрелы, ни крика. Они смотрели через воду и ждали, и по тому, как ждали, было видно, что драться будут.