Александр Демидов – Джучи. Старший сын (страница 1)
Джучи. Старший сын
Часть первая
1
Приказ
Джучи смотрел, как объезжают трёхлетка.
Дело было к полудню, на выгоне за ставкой, где земля уже подсохла и держала. Коня водили на длинном поводу по кругу, и он шёл боком, поджимаясь, косил лиловым глазом на человека в середине круга и всё не давал закинуть на себя попону. Попону кидали, он сбрасывал. Кидали опять.
Джучи стоял поодаль, у коновязи, и не вмешивался. Конь был не его, и человек в кругу был правильный, знал дело. В объездке был порядок, который Джучи любил: зверю дают понять медленно, не силой, что теперь будет так, а не иначе, и зверь это понимает не сразу, и упирается, и всё равно понимает.
Он мог бы взять этого коня за час. Он умел объезжать быстро — жёстко, через испуг, так чтобы зверь ломался и слушался к вечеру. Но такие потом всю жизнь вздрагивали от прикосновения, а этот, которого водили по кругу три дня, будет ходить спокойно двадцать лет.
Это стоило потраченных на объездку трёх дней. Почти всё, стоящее, что стоило иметь, в первую очередь стоило времени, и Джучи знал это с момента как помнил себя.
За ним пришли, когда жеребец наконец принял попону.
Пришёл нукер от отца, молодой, запыхавшийся, и сказал, что каан зовёт. Джучи оторвался от коновязи не сразу — досмотрел, как затягивают подпругу и как конь, обмякнув, стоит, — и пошёл.
По дороге он думал, что коня всё-таки объездили, и это было приятно, как бывает приятно чужое хорошо сделанное дело.
Он ещё не знал, зачем зовут, и не гадал. Гадать он не любил.
* * *
Отец сидел в большом шатре, и с ним было четверо: двое старых, из первого круга, и двое писцов у входа, на свету.
Джучи вошёл, поклонился и стал, где положено.
Отец был не в духе — не сердит, а занят, что было хуже сердитого: сердитого можно переждать, занятого нет. Перед ним на кошме лежала растянутая кожа, и по коже шли значки — реки, он узнал сразу, реки и хребты, только все на севере, куда он не ходил.
— Пойдёшь на лесных, — сказал отец, не поздоровавшись, потому что здоровался редко и не с сыновьями. — Сюда.
Он повёл пальцем по коже — от знакомого верхнего края, где кончалась степь, вверх, в незнакомое: одна река, другая, озеро, за озером ещё река.
— Ойраты. За ними — те, кто у воды, эти без счёта, мелкими родами. Дальше киргизы, эти сильные, этих последними. Возьмёшь всех.
Джучи смотрел на кожу.
Он смотрел и считал — не то, что говорилось, а то, что не говорилось: сколько это вёрст, и сколько родов, и что ни один из них не выйдет в поле, потому что из леса в поле не выходят, а сидят по чащам, и что конница там не пройдет.
— Один? — спросил он.
Он спросил без обиды, ради дела: по одному ходили редко, и от этого зависело, как считать людей.
— Один, — сказал отец. — Братья при мне. На закат пойдём, ты после нагонишь.
Джучи кивнул.
Внутри он отметил слова отца спокойно и деловито, как отмечало всё: на закат — это большой поход, туда идут вместе, туда идут братья, а он — на полночь, в лес, отдельно. Он отметил это и отложил, потому что в ту пору ещё не разбирал таких вещей — они лежали в нём непрочитанными, как значки на коже для того, кто не умеет их читать.
Он думал только о деле.
— В лесу конному худо, — сказал он. — Мне нужны те, кто там ходил. Проводники. Из здешних, кто торговал с лесными или воевал.
Один из старых, у стены, шевельнулся.
— Найдём, — сказал отец. — Ещё что.
— Кузнецов возьму больше обычного. Там всё вязнет, ковать придётся на месте.
— Бери.
— И не спешить мне велишь или спешить?
Отец поднял на него глаза.
Это был правильный вопрос, и отец это увидел, и в том, как он посмотрел, по быстрому - было одобрение — то самое, ради которого стоило задавать правильные вопросы.
— Не спеши, — сказал отец. — Мне они нужны платящими, а не битыми. Битых я и сам возьму. Ты приведи так, чтобы за нас держались.
— Возьму так, — сказал Джучи.
— Знаю, что возьмешь, — сказал отец и отвернулся к коже.
Это значило, что можно идти, и это значило много. «Знаю, что возьмешь» отец говорил не всем.
* * *
Собирались долго, почти месяц: искали проводников, ковали, гнали заводных.
Проводников привели семерых — угрюмых, немолодых, из тех, кто когда-то жил у леса и ушёл в степь. Они смотрели на войско без страха и без почтения и говорили мало. Джучи сажал их перед собой по одному и расспрашивал про воду, про тропы, про то, где какой род и кто с кем в ссоре, — и слушал внимательно, и запоминал, потому что человек, который знает, где ссора, экономит тысячу человек.
Чагатай пришёл проводить накануне.
Он пришёл сам, что мог не делать, — младшие братья не обязаны провожать старших, — и стоял, глядя, как вьючат.
— На соболей идёшь, — сказал он. — Привезёшь мне соболью доху, ты ж богатым вернёшься. Лес — это мех.
Он сказал это хорошо, без зависти, весело. Чагатай был крепкий, коренастый, на четыре года моложе, и в нём была ровная сила, которая нравилась людям: он не заносился и не гнулся, и слово держал.
— Привезу, — сказал Джучи.
— Белого привези. Белый соболь есть у киргизов, мне говорили.
— Если будет — привезу белого.
Чагатай усмехнулся, хлопнул его по плечу — коротко, дружески — и пошёл к своим.
Джучи стоял и смотрел ему вслед, и на душе было хорошо и легко.
Он вспоминал этот разговор потом много раз, годы спустя, — не выискивая в нём ничего, а просто потому, что он был последним, который разговор был вот такой: без второго дна, без счёта, без того, чтобы ловить в чужих словах худое. Брат попросил соболиную доху. Он обещал. Всё.
Тогда он ещё умел слышать слова просто как слова.
Наутро вышли на север, и степь за три перехода стала другой: пошли перелески, потом лес встал стеной, и проводники поехали вперёд, а войско — за ними, вытягиваясь по тропе в долгую цепь, которую Джучи прежде не водил.
Он ехал и был спокоен и весел.
Ему было двадцать пять лет, отец сказал «знаю, что возьмешь», брат просил соболя, и впереди лежало дело, которое он умел делать, — большое, чистое, своё.
2
Ойраты
Лес не воюет.
Это Джучи понял на четвёртый день, когда войско встало.
Оно встало не из-за врага — из-за места. Тропа, по которой шли, привела к болоту, болото обходили полдня, а обойдя, потеряли тропу, и проводник, ехавший впереди, слез с коня и пошёл пешком, глядя под ноги, и войско встало за ним, тысяча за тысячей, вытянувшись назад на версту, и стояло, пока он искал.
Джучи сидел в седле и смотрел на спины деревьев.
В степи он знал, где враг. Враг в степи — это пыль на окоёме, это дозор, который не вернулся, это то, что видно за день. Здесь видно было на тридцать шагов. Через тридцать шагов стоял мох, и стволы, и темно, и в этой темноте могло не быть никого, а могло сидеть племя, и он не узнает, пока не подойдёт вплотную.