Александр Демидов – Джучи. Старший сын (страница 5)

— Ты вперёд смотришь, — сказал отец наконец.

— Ты сам велел брать так, чтоб держались, — сказал Джучи. — Чтоб держалось, надо смотреть вперёд. Кто вперёд не смотрит, у того и не держится.

Отец помолчал.

— Бери, — сказал он. — Проводников бери, лесовиков бери, кто пойдёт. — И, помолчав ещё: — Правильно просишь.

И это «правильно просишь» было почти как «знаю, что так» перед походом, и Джучи снова стало хорошо.

Он вышел из шатра в ночь, и стоял под звёздами, и был так полон за один день — сперва на круге, потом этим тихим «правильно просишь», — что думал: вот и всё, вот и сложилось, вот и увидел отец, какой я, и понял, чего я стою и чего буду стоить.

Он стоял, полный до краёв, и смотрел вперёд, в закат.

6

Тишина

Пир шёл третий день, и на третий день Джучи услышал.

Пировали по большому — не для него одного, но и для него: север взят, скоро на закат, поводов было много, и три дня резали баранов, пили, боролись, пели, и всё сливалось в один долгий шум, в котором никто уже не помнил, за что пьют в этот раз.

Джучи сидел высоко, где положено старшему сыну, и пил мало.

Он и всегда пил мало — не по зароку, а потому, что не любил в себе того, что делает вино: расслабленной руки, замутненных мыслей. Он любил считать, а вино считать мешало, и он держался трезвее прочих и оттого к третьему дню слышал и видел яснее, чем те, кто вокруг.

Здравицы шли по кругу.

Вставали старшие, вставали воеводы, поднимали чаши, называли кагана, называли сыновей, называли дело. Это была не речь — это был чин, обкатанный, и слова в нём стояли всегда те же, в том же порядке, и всякий знал их наперёд: за кагана, за старшего сына, за средних, за младшего, за войско, за победу.

Встал старый Мунлик.

Мунлик был из самых старых — из тех, кто был при отце с начала, с тех времён, о которых не говорили при детях, потому что там было всякое. Ему было под семьдесят, он плохо стоял, и его поднимали под руки, и он держал чашу двумя руками, и по праву старости ему дали сказать вперед перед многими.

Он повёл здравицу, как ведут старики, — длинно, с началом от дедов.

Он назвал кагана. Назвал, откуда пошёл каган, и деда его, и прадеда, — старики любят вести от корня. Потом повёл к нынешнему дню, к сыновьям, к тому, что вот сыновья выросли и берут земли, и старший взял север.

— За старшего сына кагана, — сказал Мунлик. — За… — И остановился.

Остановка была короткая.

Она была такая короткая, что её не заметил никто, — полвдоха, пол-удара сердца, малая заминка старого пьяного человека, ищущего слово. Мунлик тут же и нашёл, и договорил:

— …за Джучи. За старшего. Пей!

И выпили, и зашумели, и здравица пошла дальше, к средним, и никто ничего не отметил себе, потому что отмечать было нечего: старик запнулся на имени, с кем не бывает, тем паче в третий день, тем паче в его годы.

Джучи выпил со всеми.

Он выпил, поставил чашу и сидел, и в нём что-то стояло, не проходя, — та самая заминка, пойманная и не отпущенная. Пол-удара сердца. За старшего сына кагана, за… — и провал, и потом имя.

Он сидел и не мог понять, что его держит, потому что держало не оскорбление — оскорбления не было, был чин, была здравица, было его имя, названное с почётом. Держало место паузы.

Она стояла не там, где ищут забытое имя.

Забытое имя ищут, когда имён много и они путаются, — на средних сыновьях, на воеводах, на дальней родне. А тут была здравица за старшего сына кагана — самое твёрдое, что есть, самое первое, имя, которое старик Мунлик знал прежде, чем Джучи родился, знал всю его жизнь, называл сотни раз. На этом имени не запинаются, ища. На этом имени запинаются, когда язык на миг отказывается сказать привычное, потому что за привычным на этот самый миг встаёт непривычное.

Джучи сидел и слушал, как шумит пир, и вспоминал.

* * *

Он вспоминал не думая — оно вспоминалось само, как вспоминается счёт, когда его начали.

Он стал перебирать паузы.

Не эту — эта была свежая, за неё он ухватился, а через неё потянулись другие, старые, лежавшие в нём непрочитанными, как лежало непрочитанным «на закат — братья, тебе — лес». Он их не хранил нарочно. Они просто были в нём — мелкие заминки, полувзгляды, обороты чужой речи, — и он ни разу не сводил их вместе, потому что не было повода, а теперь Мунлик дал повод, и они стали сходиться сами.

Прошлым летом. Сговаривались о чьей-то свадьбе, считали родство, и человек, ведший счёт, дойдя до Джучи, на миг сбился — так же, на полудара, — и обошёл, и повёл дальше от братьев.

Давно, в отрочестве. Мальчишки в игре, в ссоре, — и один, злой, начал слово и не сказал, и другие на него шикнули, быстро, испуганно, и игра сломалась, и Джучи тогда не понял, отчего сломалась, и забыл.

Чужие послы, годами. То, как их толмачи, представляя его, чуть медлили — не на титуле, титул говорили гладко, а перед тем, будто сверяясь, точно ли можно сказать «старший сын».

По одному это было ничто. Заминка, сбой, детская ссора, осторожность толмача. Всякое из этого само по себе не значило ничего и объяснялось само собой, тысячей причин.

Вместе это значило одно.

Джучи сидел на пиру, высоко, среди своих, и сводил, и оно сходилось, — не в догадку, догадка была давно, он не был дитя и знал, что знали все: что мать была у меркитов, что её отбивали, что везли обратно долго. Это он знал всю жизнь и держал отдельно, как держат в стороне вещь, которую не берут в руки.

Он свёл наконец то, что не сводил.

Он стал считать месяцы.

Он считал их впервые в жизни — сколько мать была у меркитов, и когда её вернули, и когда родился он, — считал холодно, как считал вёрсты и людей, потому что считать он умел лучше всего и не умел не считать, когда счёт уже начат.

И счёт не сходился в его пользу. Он не сходился и против — он просто не сходился ни в чью, оставался открытым: могло быть так, могло иначе, месяцы ложились впритык, на самой границе, где ничего не докажешь.

Он мог быть сыном своего отца. Он мог не быть.

И никто на свете не знал этого твёрдо — кроме, может быть, матери. А может быть, и мать не знала. А может быть, знала и молчала. И этого — знает ли мать, а если знает, то что, — нельзя было спросить, потому что самый вопрос ставил бы её к позору, а он не хотел ставить её к позору даже в мыслях.

* * *

Он встал из-за огня.

Он встал спокойно, как встают отойти, и никто не обернулся — на третий день пира здесь все встают и садятся. Он прошёл между людьми, вышел из шатра в ночь и стал.

Ночь была холодная, ясная, звёздная — та же, под которой три дня назад он стоял полный до краёв и думал «это начало».

Теперь он стоял под той же ночью и уже думал не так.

Он не был раздавлен. Он ждал от себя, что будет раздавлен, — а не был. То, что он свёл, было значимо, но оно легло в него не как удар, а как счёт: холодно, ясно, окончательно. Он всегда знал это наполовину и держал в стороне непрочитанным. Теперь прочёл. Легче не стало, но и не рухнуло ничего — рушиться было нечему, потому что дело было сделано давно, до него, и он ничего не мог изменить: ни доказать, ни опровергнуть, ни спросить.

Он стоял и понимал только одно, и это одно было хуже удара, потому что удар проходит, а это нет.

Он понимал, что отныне будет слышать.

Что вот эта заминка Мунлика, которую он уловил сегодня с таким трудом, — теперь он будет ловить её всегда, во всякой чужой речи, во всякой паузе, во всяком полувзгляде, — и будет находить, потому что кто ищет, тот находит, а он теперь будет искать, не сможет не искать. И никогда не отличит, где она есть на деле, а где он сам её вложил.

Отец назвал его дело вчера «с умом». Это было вчера, и Джучи берёг это, — а сегодня рядом с «с умом» встало другое, и он уже не знал, слышал ли отец, говоря «с умом», ту же паузу, что и все, — держал ли и отец, хваля, в стороне непрочитанную вещь.

Вчерашнее не отменилось. Оно стало двояким.

Джучи стоял под звёздами, трезвый, и позади шумел пир, где называли его имя с почётом, и он знал теперь, что до конца дней будет слышать в каждом почёте полудара тишины, и что тишину эту не заткнуть ничем, потому что она не снаружи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.