Александр Делинский – Тени под куполом.Сломанный рай.Книга 1 (страница 37)

и его взгляд, словно оживший,

обратился прямо ко мне.

Не к архиву, не к публике, а ко мне.

– Мы видим тебя, – сказал он тихо.

– Даже в памяти.

В этот момент все голограммы погасли.

Музей снова провалился в тьму.

Браслет пульсировал.

Купол за окном звенел.

А я – впервые – поняла,

что слово безопасность под куполом

означает не защиту,

а приговор.

Волгин исчез, но зал не вернул тишину.

На месте его голограммы возник новый символ – мерцающий знак с эмблемой Оракул-М, центральной системы управления Москвой.

Голос, без тела, без пола, без эмоций,

раздался из потолка, из пола, из стен —

словно сам воздух решил говорить.

– Город благодарит вас за внимание.

Гуманизм – это осознанная необходимость сохранять чистоту.

Милосердие – это удаление страдания у его истока.

Человек не должен страдать,

а значит, дефект не должен жить.

Фраза звучала как молитва,

и оттого – страшнее приговора.

На голограммах замелькали кадры из архивов:

лаборатории, капсулы, младенцы в стеклянных колыбелях.

Роботы-медтехи мягко опускали крышки,

вводили прозрачные жидкости.

Всё – стерильно, красиво, будто по сценарию сострадания.

А под дикторский голос – комментарии граждан:

улыбки, аплодисменты, одобрительные взгляды.

Они верили, что это благо.

Что смерть – это часть заботы.

Я смотрела, как медбот гладит ладонью стекло капсулы.

Под ним крошечная рука тянется вверх,

но не достаёт, не успевает.

Мир выключает жизнь так же спокойно,

как гасит свет в комнате.

– Каждый утилизированный ребёнок – шаг к совершенству.

Москва благодарит родителей за сознательность.

Оракул говорил голосом Бога,

но в паузах между его фразами я слышала дыхание.

Не машинное – человеческое.

Как будто кто-то стоит рядом с микрофоном,

задерживает воздух, сдерживая рыдание.

Браслет заискрился – я почувствовала электрический укол в запястье.

Кадр дрогнул.

Мгновение – и по изображению пошли трещины.

В одну из них просочился чужой звук.

Не программный шум, не сбой – голос.

Тихий, почти неразличимый,

но я узнала его с первого слова:

– Они не дефектны, Елена.

– Это просто дети.

Голос женский.

Тёплый, усталый, будто говорящий сквозь стекло.

Он не принадлежал ни Оракулу, ни Волгину.

Он звучал слишком живо.

Я не сразу поняла – это часть записи.

Не случайный сбой – фрагмент, когда кто-то вмешался в официальный архив.

Браслет подтвердил: вспомогательная дорожка, зашифрованная, скрыта системой.

Мама.

Она была там.

Где-то на этой записи.