Александр Давыдов – Военный коммунизм. Народ и власть в революционной России (страница 2)
Время 1917–1921 гг. представляется целостным периодом. Его «экспериментальное» содержание определялось доктринерской направленностью практики той элиты, которая пришла к власти в ходе Октябрьского переворота. Очень откровенно по этому поводу высказался В. И. Ленин; он говорил: «Когда решался вопрос о взятии власти, мы не сомневались, что нам придется экспериментировать, делать опыт». Примечательную фразу произнес ночью с 25 на 26 октября 1917 г. заместитель председателя Военно-революционного комитета В. А. Антонов-Овсеенко. Лично арестовав членов Временного правительства, он привел их в Петропавловскую крепость и уже здесь — разгоряченный и возбужденный — объявил свою самую заветную мечту: «Да, это будет интересный социальный опыт!» — высказался Антонов-Овсеенко о перспективе социалистического строительства[9]. Его устами говорил весь большевистский авангард.
РКП(б):
синергия утопии и организации
Позиция большевистской элиты отчетливо выявлялась в ходе партийных съездов. В период Гражданской войны они представляли собой форумы единомышленников, на которых откровенно высказывались шефы российского коммунизма. На первых порах члены правящей партии придерживались принципов демократического централизма и это поддерживало сплоченность их рядов.
Самым выразительным явился VIII съезд РКП(б), состоявшийся в марте 1919 г. и проходивший в Москве, в здании Большого театра. Примечательно, что на съезде развернулись горячие дискуссии о целесообразности создания регулярной армии и привлечения в нее бывших царских офицеров, разворачивались споры о допустимости предоставления народам права на самоопределение. Делегаты сошлись на признании необходимости упрочения централизаторских начал в РКП(б). В резолюции подчеркивалось: «Все решения высшей партийной инстанции абсолютно обязательны для низших… Все конфликты разрешаются высшей инстанцией». Съезд подчеркнул привилегированное значение российской партии большевиков: «Центральные комитеты украинских, латышских, литовских коммунистов пользуются правами областных комитетов партии и целиком подчинены ЦК РКП(б)»[10].
Хотя высшими органами оставались съезды, избиравшие Центральный комитет, однако сформировались устойчивые партийные структуры, которые в конце концов в перспективе станут диктовать коммунистическим форумам свою волю. Центральные парторганы обрастали чиновничьими аппаратами и начинали представлять собой вершины бюрократических «айсбергов». Речь идет о Политбюро (при военном коммунизме оно состояло из В. Ленина, Л. Троцкого, Л. Каменева, И. Сталина и Н. Крестинского), а также о созданном для рассмотрения текущих вопросов организационном бюро (оргбюро). Для надзора над центральным аппаратом партии на VIII съезде был образован работоспособный секретариат из 30 сотрудников; до съезда он формально существовал, но на деле все его функции выполнял один Я. М. Свердлов (умерший в марте 1919 г.). На первых порах секретариат представлял технический орган, затем — в 1920-е гг. — Сталин подчинил его своему влиянию, превратив в своеобразный отдел кадров партии и использовав в целях утверждения личной власти[11].
Преждевременно говорить о полном торжестве диктаторских тенденций в большевистской корпорации в период Гражданской войны: на VIII партсъезде ленинского протеже Д. Н. Павлова подвергли публичной критике и — вопреки настоянию самого вождя — в Центральный комитет не избрали[12].
Тон еще задавала демократически ориентированная «старая гвардия». Велись споры, сталкивались принципиальные позиции, в борьбе вырабатывался компромисс. Превращение партии в послушного исполнителя воли автократа произойдет в будущем. Важной вехой на этом пути станет X съезд партии (март 1921 г.), который, с одной стороны, вынужден был признать ошибочность военно-коммунистической политики и на время отказаться от нее, а, с другой стороны, поощрил тоталитарные начала в большевистской корпорации. Остановимся на этом немного подробнее.
В 1920 г. в связи с окончанием военных действий на фронтах партийные олигархи начинали все меньше нуждаться в неудобном для них Л. Д. Троцком — энергичном и талантливом наркоме. Вместе с тем, по своим способностям значительно превосходивший большинство членов Политбюро ЦК, он держал себя крайне самоуверенно и амбициозно. Лев Давидович настроил против себя соратников, включая Ленина. Проходившая в партии в 1920 г. дискуссия о профсоюзах (по вопросу: централизовать и огосударствить их или оставить «рыхлыми» общественными структурами) столкнула сторонников Ленина и Троцкого. На деле развернулась борьба за власть. Она была настолько напряженной, что, например, в Екатеринбурге, где верх взяли троцкисты, сторонники Ленина издавали нелегально свою литературу[13].
В конечном счете на X съезде окончательно определилась победа Ленина, среди активных соратников которого дальновидно подвизался И. В. Сталин. На съезде ориентировавшиеся на Троцкого секретари ЦК Н. Н. Крестинский, Е. А. Преображенский, Л. П. Серебряков были заменены приверженцами Сталина В. М. Молотовым, Е. М. Ярославским, В. М. Михайловым. К тому же на форуме В. И. Ленин добился принятия исторической резолюции «О единстве партии», которая категорически запрещала всякую фракционную деятельность в большевистских организациях. В результате после ухода Ленина из политики И. Сталин, опираясь на свое аппаратно-бюрократическое преобладание, а также используя партийную резолюцию-директиву, сумел представить своих противников фракционерами и избавиться от них. Весной 1922 г. он становится Генеральным секретарем ЦК РКП(б) и стремительно упрочивает свои позиции. После этого от года к году все менее возможной становится демократическая альтернатива.
Вернемся в март 1919 г., на VIII съезд РКП(б), который крайне значим, поскольку подвел итоги первых полутора лет пребывания ленинцев у власти, а главное — принял новую (вторую, действовавшую до 1961 г.) Программу, четко определившую конкретные перспективы движения к коммунизму. Внимательное изучение протоколов форума позволяет выяснить, что Россия сразу после Октября 1917 г. стала рассматриваться вождями в качестве площадки, с которой большевикам предстояло стартовать к по-настоящему великой цели — к мировой революции. Это был абсолютный приоритет, находившийся в основе большевистской теодицеи. В своей речи создатель партии В. И. Ленин прямо заявил, что уже «в эпоху Брестского мира Советская власть поставила всемирную диктатуру пролетариата и всемирную революцию выше всяких национальных жертв, как бы тяжелы они ни были». Он указал и на мотив организаторов социального эксперимента, подчеркнув: «Мы поступали согласно тому, чему учил нас марксизм». В выступлениях делегатов отчетливо прослеживаются консолидировавшие большевистских руководителей идеи — о невозможности «существования советской республики рядом с империалистическими государствами», о «деятельности Российской коммунистической партии как одной из ячеек Всемирной коммунистической партии», о построении «в ближайшее время… международной коммунистической республики». Партийные деятели рассуждали о необходимости осуществления «производственного коммунизма» и планомерного всеобщего распределения продуктов, о повсеместном и добровольном переходе крестьянства к «общественной обработке земли»[14].
Все это были утопии чистой воды. Однако немалая часть населения относилась к ним с доверием. Не зря известный философ А. А. Зиновьев отмечал, что «идеология играет в коммунистическом обществе настолько значительную роль, что это общество можно рассматривать как общество идеологическое». По его мнению, важнейшую роль играла деятельность аппарата правящей партии, которому удавалось контролировать происходившие в области духовной культуры процессы, истолковывать «все происходящее в мире в духе фундаментальных принципов идеологии», «заставить граждан общества быть не только пассивными созерцателями…, а активными участниками жизненного спектакля»[15].
Прозелиты принимали доктрину за истину — научно обоснованную с позиции формационной теории и воплощавшую объективный исторический процесс. В этом отношении интерес вызывают мемуары комсомольца первых лет Советской власти (потом генерала, диссидента и эмигранта) П. Г. Григоренко. Он рассказывал: «Вместе с великой мечтой о счастье всего человечества в наше сознание вошло убеждение, что для достижения этой мечты необходима переделка всего общества, что и должна совершить диктатура пролетариата». На склоне лет мемуарист задавал себе вопрос, почему необходимость применения массового насилия для реализации светлого идеала не вызывала отторжения у мечтателей. Ответ он находил в полном с стороны молодежи доверии «простым» марксистским догмам, доходчиво изложенным авторитетными проповедниками[16].
Следует учесть, что в рассматриваемое время не имелось никакого негативного опыта реализации целым народом социальной утопии, да еще на протяжении чуть ли не столетия. Кроме того, нельзя не видеть и объективных оснований для эйфористических настроений со стороны большевиков: изнуренная мировой войной Европа бурлила. Это вдохновляло Ленина. Иллюзия мировой революции стала определять содержание большевистской практики. Дело в том, что на этапе бифуркационного перелома именно она играла роль фактора, синергетически усиливавшего многообразные усилия и проекты ленинской партии. Сама привлекательная утопическая идея в изучаемый период обладала огромной притягательностью, консолидировавшей партию.