Александр Давыдов – Военный коммунизм. Народ и власть в революционной России (страница 4)
Здесь встает вопрос: действительно ли большевистская корпорация выражала интересы «сознательного» российского пролетариата? Это не соответствовало действительности. Полностью отстранив социалистов — эсеров и меньшевиков — от реальной власти, подчинив профсоюзы и установив всевластие чекистов, ленинцы перестали считаться и с запросами пролетариев. Когда рабочие крупнейших предприятий пытались организоваться и выразить свои оппозиционные настроения, они с самого начала встречались с жесткими репрессиями со стороны правившего режима. Были арестованы участники съезда представителей рабочих коллективов ряда городов, проходившего в Москве 22 июля 1918 г. Очевидец рассказывал об этом: «Не прошло и получаса после начала заседания, как в коридоре раздался топот ног бегущих людей… тяжело топоча ногами, ворвались и буквально запрудили все помещение латышские стрелки с винтовками наперевес и с ручными гранатами на поясах»[34].
Коммунистические демагоги то и дело провозглашали всевластие советов. В соответствии с ленинской идеологемой, «советская власть есть новый тип государства без бюрократии, без полиции, без постоянной армии, с заменой буржуазного демократизма новой демократией, — демократией, которая выдвигает авангард трудящихся»[35]. Поэтому революционеры категорически отвергли такое высокое достижение человечества, как представительная демократия. В принятой на VIII съезде в марте 1919 г. Программе РКП(б) значилось: «Советская власть уничтожает отрицательные стороны парламентаризма, особенно разделение законодательной и исполнительной властей, оторванность представительных учреждений от масс». На практике же власть оказалась и не разделенной, и никакой не народной. Компартия стала милитаристской организацией, подмявшей под себя все общественные структуры. Директивы ЦК предписывали большевикам, заседавшим в советах, безусловно подчиняться решениям местных партийных организаций; директивы выполнялись, поскольку подавляющее большинство членов ВЦИК и местных советов были коммунистами, подотчетными своим комитетам[36]. Фактически уже при военном коммунизме компартия становилась стержнем складывавшейся политической системы, что в корне противоречило всем первым конституциям.
К 1920 г. в партии состояло 600 тыс. чел. По сильно преувеличенному впечатлению английского философа Б. Рассела, побывавшего в России в 1920 г., большинство составляли «карьеристы» или лица, «не являвшиеся ревностными коммунистами»[37]. Харизматическая «старая гвардия» — авторитетные большевики с дореволюционным стажем — составляли 10 %. Свойственные им коммунистические идеи и риторика стали основой той традиции, которой придерживалась партия на протяжении десятилетий. Постоянное медленное «размывание» и затухание такой традиции будет приближать революционное государство к гибели.
Вместе с тем законодательные и нормативные акты, инициированные большевиками, а также их программные документы, в полной мере отражали популистские установки ленинцев. В июле 1918 г. была принята первая советская Конституция. Она заявила целью созидавшегося общества «уничтожение всякой эксплуатации человека человеком» и «полное устранение деления общества на классы», провозгласила на словах высшим органом власти Всероссийский съезд Советов (между съездами — ВЦИК); «нетрудовые элементы» лишались права голоса и становились париями.
Как отмечалось, новая программа РКП(б) возвестила начало эры «всемирной, пролетарской, коммунистической революции».
Между тем была выработана и соответствующая большевистская тактика действий в новых условиях. Она сводилась к полной реконструкции общественной жизни и представляла собой замену торговли «планомерным… распределением продуктов», «уничтожение денег», превращение армии во «всенародную коммунистическую милицию», поголовное привлечение трудящихся «к отправлению судебных обязанностей», замену пенитенциарной системы комплексом «мер воспитательного характера», «полное отмирание религиозных предрассудков»…[38] Такие шапкозакидательские проекты могли принять только деятели, пребывавшие в состоянии эйфории. Тем не менее элиты приступили к их практической реализации. Подобный антиутилитаристский подход к делам общества объясняется тем, что военный коммунизм был диктатурой партии, возглавлявшейся доктринерски ориентированным большевистским олигархатом. О «диктатуре пролетариата» даже с натяжкой говорить не приходилось. Ленинцы захватили бразды правления, используя процедуры народовластия; оказавшись у власти, они первым делом замуровали демократические «коридоры», через которые другие группы могли бы проникнуть в нее. Это был крах социалистического дела в России, ибо — как правильно утверждал писатель В. Г. Короленко — «возможная мера социализма может войти только в свободную страну»[39].
Огромное значение имела противоречивая личность В. И. Ленина. В краткий период, когда общество в процессе нарастания острых противоречий прошло точку бифуркации и выбор направлений движения стал зависеть от факторов субъективного характера, влияние большевистского гуру на определение парадигмы социального развития становилось решающим. Неслучайно Н. А. Бердяев в знаменитой книге «Истоки и смысл русского коммунизма» уделил такое большое внимание личности главного большевика. Приведем некоторые суждения мыслителя. «Роль Ленина есть замечательная демонстрация роли личности в исторических событиях», — справедливо утверждал философ. Он называл Владимира Ильича «типически русским человеком» и отмечал: «В нем черты русского интеллигента-сектанта сочетались с чертами русских людей, собиравших и строивших русское государство… с чертами великих князей московских, Петра Великого и русских государственных деятелей деспотического типа».
Описывая «физиономию» протагониста, Николай Александрович сосредоточивался на личной жизни Ленина и обнаруживал, что он «любил порядок и дисциплину, был хороший семьянин, любил сидеть дома и работать, не любил бесконечных споров в кафе, к которым имела такую склонность русская радикальная интеллигенция». В его жизни было много «благодушия», он любил животных, любил шутить и смеяться. По словам Бердяева, В. И. Ленин, проповедуя жестокую политику, лично не был жестоким человеком и сам «не мог бы управлять Чека». Между тем философ-эмигрант подметил выразительную черту: «Тип культуры Ленина был невысокий, многое ему было недоступно и неизвестно… Он много читал, много учился, но у него не было обширных знаний… не было большой умственной культуры». Отсюда проистекала присущая ему «исключительная одержимость одной идеей». Рассуждая о «национально-своеобразном характере русской революции», Ленин — в отличие от других социалистов — интересовался «лишь темой о захвате власти, о стяжании для этого силы». Он целиком отдался «созданию сильной партии, представлявшей хорошо организованное и железно дисциплинированное меньшинство». В конце концов вся Россия оказалась организованной по образцу этой диктаторской партии. Заключительный вывод Бердяева гласил: «Ленин мог это сделать только потому, что он соединял в себе две традиции — традицию русской революционной интеллигенции в ее наиболее максималистических течениях и традицию русской исторической власти в ее наиболее деспотических проявлениях»[40].
Основным врагом утопической власти становилось крестьянство. Ему было что терять — свое «хозяйство». Оно привыкло к тяжелому труду и к лишениям, умело самоорганизовываться в общины и представляло серьезную силу. Что же предпринял Ленин, оказавшись на Олимпе власти, для его усмирения?
Глава 2
ВЛАСТЬ И КРЕСТЬЯНСТВО
Крестьянство на острие
военно-коммунистического удара
Приоритетной системой мероприятий стали действия власти по преобразованию ее взаимоотношений с подавляющим (крестьянским) большинством населения России. Оно представляло собой социальную группу, которая ускользала от диктата со стороны ориентированной на коммунизм политической партии. Это был единственный класс, мощь которого определялась не только его многочисленностью (три четверти населения России), но и тем, что он обладал частной собственностью. Забегая вперед, отметим: до 1930-х гг. главным смыслом борьбы Партии-государства станет усмирение этого большинства россиян. Первой попыткой на таком пути будет военный коммунизм.
Требовалось поставить сельчан под контроль большевистской элиты путем лишения их права распоряжаться своим урожаем. Ленинцы ошибочно считали, что сельские труженики будут от души благодарны новой власти за землю и закроют глаза на злоупотребления. Между тем веками ожидавшийся «черный передел» разочаровал крестьян. Они мечтали получить за счет ликвидации крупного частного и государственного землевладения по десятку десятин земли на хозяйство, а приобрели в среднем всего по 0,4 десятины: сельским хозяевам передали 21,2 млн десятин, из которых больше половины уже арендовалось ими. Средний общинный надел вырос с 1,9 десятины до 2,3 десятины, а многие общины вообще не получили никакой земли[41].
Испытывать чувство признательности новой власти оснований у народа не было. Следует учитывать и притязания большевистской элиты на ограничение крестьянского права торговать своим урожаем. Оказалось, что крестьян, с утра до вечера занятых тяжелейшим физическим трудом на полях, комиссары вознамерились лишить права воспользоваться результатами своей работы.