Александр Чуманов – Исходя из соображений (страница 5)
— Что значит «чистокровный»? — Хмырин вдруг неожиданно для самого себя почувствовал обиду. — Я думал, человеческий брак — он и есть человеческий брак...
— Идиот! Это не брак! Это сорт? Человеческий сорт! Не самый, кстати, низкий!.. Но, в общем... Миллионами разоблачают. Откуда нас столько? Нас в лучшие времена не было столько. Значит... Значит всякий разоблаченный — брачел. И не имеет никакого значения — чистокровный, не чистокровный... Кажется, я запутался. И тебя запутал. А чего мы, собственно, стоим? Ну-ка, милости прошу за мной...
Невидимая рука нащупала во тьме хмыринское плечо, взяла его под руку. Пальцы были длинными, костлявыми, слегка дрожали.
Хмырин сразу представил Гацкого целиком. Решил, что он должен быть высоким, худым, патлатым. Ужасно захотелось проверить свою догадливость наощупь. Едва удержался.
— Ступай за мной, не бойся, я чувствую себя здесь, как летучая мышь. Кажется, я уже излучаю и принимаю ультразвуковые колебания... Пол здесь ровный, пригнись немного, а споткнуться не бойсь...
Камера показалась необъятной. От одного конца до другого Хмырин насчитал двадцать три шага. Впрочем, это мог быть очень длинный коридор.
— Садись. Здесь моя постель.
— Спасибо. — Хмырин сел на что-то мягкое. Пощупал — поролон. Или что-то навроде поролона.
— А где моя постель?
— Тебе не положено. Ты ведь только на одну ночь. На одну ночь они не дают.
— Ладно, перебьюсь?
— Ну зачем же... Эй, Дохлый, слушай сюда!
— Притворился, падло, будто спит... Я к кому обращаюсь??
— Может, он и впрямь спит?
Но Гацкий, очевидно, имел на сей счет свое мнение, подкрепленное особым опытом.
— Вот я тебе, падло...
Хмырин хотел остановить старика, да где там. Тот проворно вскочил с матраса, послышались быстрые уверенные шаги. А потом удары менее мягким о более мягкое.
— Ой? Ай? Не надо! Не надо, това... господин Гацкий! Умоляю, мне больно!
— Сколько раз тебе говорили: не ври, не притворяйся, не прибедняйся? Раз ты больше не человек, то и замашки человеческие забудь, забудь замашки старшего полковника! На полу сегодня будешь спать, у параши! Все лучшее — новичкам, таков девиз всякого брачела?
— Слушай, дед, кончай ты его притеснять! — возмутился Хмырин. — Не надо мне ничего лучшего! Мало того, что нас всех лишили человеческого звания и скоро жизни лишат, кого раньше, кого позже, так еще друг друга мордовать...
—- Салага ты, — донеслось из тьмы. — И ни черта не понимаешь. А казарма и тюрьма — древнейшие изобретения человечества. Их законы — тоже. Не нам их отменять. А главный закон...
— Дерьмовый?
— Закон плох, но это закон, — вдруг подал голос бывший старший полковник, и не было в этом голосе обиды, разве что безмерная усталость. — Не вмешивайтесь, молодой человек, в наши дела, не затевайте революций. Вы завтра станете рабом коскора, но будете еще долго жить, а нам с господином Гацким до самой дезинтеграции вместе кантоваться. Нам рабами не бывать. Возраст...
И Хмырин прикусил язык. Его заступничество не встретило ответной и, казалось бы, заслуженной благодарности. Это была совершенно новая, до сих пор не ведомая Хмырину логика.
— У вас покушать чего-нибудь не найдется? — вдруг осведомился бывший теоретик и старший полковник без всякого перехода, вполне будничным тоном.
— Как же, как же! — Хмырин суетливо зашарил по карманам. — Есть? Вот синтетическая колбаса, вот хлеб, правда, попить нечего..
— Это ничего, воды здесь достаточно .. Господин Гацкий, где будем кушать, у вас или у меня?
— Еще раз назовешь господином, глаз вырву!
— Господином нельзя, товарищем нельзя — как тогда?
— Никак. Гацкий, и все.... Ко мне пошли жрать. Чего парню со своей едой куда-то тащиться.
— Так ему все равно здесь спать.
— Может, еще не здесь. Может, я передумаю.
Послышалось шарканье двух пар ног. Уверенные шаги Гацкого и робкие Дохлыха. Вероятно, на воле эти два старика ходили иначе. Старший полковник печатал увесистый шаг, а счетный работник передвигался, скорее всего, серой мышкой, чтобы лишний раз не привлекать к себе внимание.
Сели на матрасе Гацкого. Хмырин разделил свою пайку пополам. У него-то самого аппетита совсем не было.
Старики весело принялись за дело Чавкали, сопели, шумно пили воду. Потом молчали, вслушиваясь в сытость желудка и умиротворение души.
— Тебя во сколько забрали, Ерема? — подавляя зевоту, спросил Гацкий.
— Меня? — Хмырин не сразу сообразил, что от него требуется. Родной дом, покинутый им несколько часов назад, казался далеким, как Марс. — Вечером. Пожалуй, часов в шесть...
— Значит сейчас где-то десять-одиннадцать. Пора, ребята, отбой делать.
— Отбой так отбой, — с готовностью согласился Дохлых и сразу поднялся с матраса. — Пойдемте, товарищ, я провожу вас.
Его рука была пухлой, короткопалой. А сам наверняка маленький, толстенький, лысый, вероятно, прежде казался сам себе оптимистом, но теперь явный пессимист и временами меланхолик.
Вспомнив, куда его ведут, Хмырин попытался протестовать, но как-то у него это получалось неубедительно.
— Ни за что не лягу на чужой матрас! И возле этой не лягу! Как ее...
— Параши.
— Да, параши. Лягу прямо здесь!
— Бросьте. Холодно. Ляжем вместе, если уж вы так...
— А поместимся?
— Если бочком.
— Тогда давайте. —Только теперь Хмырин понял, что спать в темноте на каменном полу ему ужасно не хочется. Оттого он так легко поступился принципом.
И вот они улеглись на один матрас, бочком. Дохлых и впрямь был толстоват, однако деликатен, он держал свой живот за пределами узкого матрасика, и они вдвоем запросто умещались, правда, сон не шел, не шел, и скоро лежать на одном боку сделалось неудобно, с каждой минутой все нестерпимей хотелось повернуться на спину иди хотя бы на другой бок.
— Эй! — вдруг донеслось из тьмы. — Вы не спите?
— Нет! — отозвались оба хором, словно только и ждали этого вопроса.
—- Вы, кажется, пытаетесь спать на одном матрасе вдвоем?
— Я не виноват, я не хотел, это он настоял!
— Ладно, не оправдывайся, мне-то что. Только вдвоем на одном матрасе плохо. Неудобно... В общем, давайте сюда. Ко мне. Вместе с матрацем. Лучше втроем на двух, чем вдвоем на одном. Две трети больше, чем одна вторая. Это вам говорит бывший счетный работник.
... И все равно не спалось. Стали потихоньку разговаривать о том, о сем. Надо же как-то скоротать беспросветные часы жизни. Уж очень угнетала беспросветность. С непривычки. Словно тебя положили в гроб, заколотили, опустили в могилу и даже забросали землей, но забыли сущий пустяк — умертвить.
— Ты, Ерема, не думай, что мы с Дохлым, пожирая твою колбасу и хлеб, не знали, что ты не взял себе ни крошки. Мы знали. Но ты не думай, что мы от жадности сделали вид, будто не знали.
Просто мы не ели уже дня три. У них получился простой, а мы чуть ноги не протянули. Нас ведь не кормят совсем. Чего нас кормить, если мы абсолютно бесполезные вещи Вселенной. В отличие от тебя — относительно бесполезного.
Ты потерпишь. Тебе не долго. Завтра тебя загонят в коскор, заварят люк, и будет у тебя еда. А мы только благодаря вашему брату и дышим. Только не все прихватывают с собой еду. Не думают о завтрашнем дне. Как так можно, не понимаем... Верно я говорю, Дохлый?
— Еще как верно!
— Извините, конечно, — Хмырину было очень неловко об этом спрашивать, но он не сумел удержать любопытство, — однако не целесообразней ли было поскорее с вами покончить и не морить голодом?.. Только не подумайте, что я такой кровожадный, я просто не понимаю логики...
— Объясни, полкаш, по твоей специальности вопрос.
— Какая там специальность!.. Вы, Еремей, видимо, только сегодня узнали, что не всех разоблаченных брачелов немедленно дезинтегрируют, что их иногда используют для практических нужд...
— Ну почему только сегодня...
— Потому что раньше до вас доходили лишь слухи? А доходил до вас слух, что совсем молодых брачелов разбирают на запчасти?
— Тоже доходил? Но это настолько... Этому никто не верит?