Александр Чуманов – Исходя из соображений (страница 6)
— И тем не менее... Но! И для дезинтегрирования, и для разборки на запчасти остро не хватает практических работников узкой специализации.
— Что вы говорите! Вот уж никогда бы не подумал —- а ловить нашего брата и бросать сюда работников вполне хватает?
— И тем не менее. Уже веками внушается отношение к брачелу как самой бесполезной вещи Вселенной, а все живет в человеке некий комплекс, через который далеко не всякий способен переступить. Конечно, наука могла бы изменить природу человека, но никто не поручится, что это не повлечет за собой других, совсем нежелаемых последствий.
— А что, так мало людей без комплексов?
— Не мало. Но требуется еще больше. Знаете, сколько нашего брата в масштабах планеты! Ведь рано или поздно старятся те, кто живет внутри коскоров, их тоже необходимо...
— И впрямь. Я об этом еще не успел подумать..
— Все вы не думаете. В том и беда. А не в тюремно-казарменном законе... — подал голос Гацкий, кажется, несколько невпопад. Или наоборот — впопад?..
— Вот и не дезинтегрируют вас, рассчитывая, что от голода мы постепенно и сами перейдем... кгм... в следующее состояние. А дезинтегрировать мертвецов — совсем иное дело! — закончил свое пояснение Дохлых.
— Мать честная!..
— Сколько бед из-за узкой специализации всех и каждого. А не тюремно-казарменный закон... — еще более невпопад высказался Гацкий. —Давайте все-таки спать. А то завтра Ереме предстоит еще один судьбоносный день. Нам-то что, а ему...
Но Хмырину не терпелось выяснить еще одно.
— А скажите, полковник, случалось хотя бы раз, чтобы узкий практический специалист оказался брачелом?
Дохлых не ответил. И Гацкий долго-долго молчал. Хмырин уже думал, что не дождется никакого ответа. Но Гацкий обронил-таки:
— В этом мире хотя бы раз случалось все. Потому и происходит движение от худшего к лучшему, несмотря на остановки, зигзаги и катастрофы.
Больше в эту ночь не было произнесено ни слова. Хмырин ворочался еще долго, и долго вздыхали старики, но постепенно сморило всех. А когда они проснулись от холода, то решили, что насупило утро.
— Ерема, ты выспался?
— Ага.
— Ну точно утро! У тебя еще не атрофировались биочасы.
— А больше у вас нет никакой еды, Еремей?
— Увы.
— Жалко.
— Тебе б только жрать, падло, только жратва на уме! Не сегодня-завтра дезинтегрируют, а ему бы продукты переводить! Забирай свой матрас, проваливай к параше? Глаза б мои на тебя не смотрели...
Фраза насчет глаз прозвучала довольно забавно.
— Стой, куда?!
— Сами же сказали — «проваливай»!
— Ты и рад. А зарядку?...
— Да я сейчас, матрас отнесу...
— Поговори... Где ты тут? А ну, становись на расстоянии вытянутой руки! Та-а-к. Ты, Хмырин, можешь не участвовать. Будешь в коскоре заниматься, а пока ни к чему. Нам — обязательно.
И в мыслях у Хмырина не было участвовать. Он ухмыльнулся — до чего, однако, этот счетовод Гацкий пристрастился командовать! Вот в ком пропал не то что старший полковник — генерал от целесообразности!
— Приготовился'?
— Так точно.
— Тогда первое упражнение начи-най! Раз-два-три-четыре! Раз-два-три-четыре! Раз.. Ты никак сачкуешь, падло?!
—- Ничего не сачкую! Чуть что так сразу! Не могу больше терпеть, вот я сейчас голову о стену разобью! Чем так страдать, лучше уж разом!..
— Кишка тонка? И кончай ныть! Не дам тебе поблажки все равно! Не дам потерять здоровье! Думаешь, если погромче вздыхать, так я поверю, будто ты упражнение делаешь? Да что я, первый день тебя знаю?!
— Я вздыхал, потому что запыхался...
— Нет, я ему парашу на голову надену? Еще упорствует! А коленки почему не трещали?
—Ах коленки... Ну, я больше не буду, Гацкий! Честное старшеполковничье, не буду больше! Давайте переходить к следующему упражнению, давайте, а?
— Твое честное слово... Тьфу... Переходим ко второму упражнению нашего комплекса. Второе упражнение начи-най! Раз-два-три-четыре-пять-шесть! Раз-два-три-четыре-пять-шесть?
Они, пожалуй, минут сорок мучили свои старые мышцы и кости. Запыхались оба. И все же в качестве последнего упражнения пробежали по камере несколько кругов. Кажется, Дохлых схитрил на один круг. Во всяком случае, Гацкий его за это отругал. Но как-то вяло. Должно быть, уморился.
— Переходим к водным процедурам, — такова была последняя команда.
— Молодцы, что не поддаетесь. И бегали по камере здорово. Стены дрожали, — шумливо похвалил Хмырин.
Старики никак не отреагировали на похвалу.
Хмырин попытался представить, что сейчас делается дома. Наверное, Ираклий в школу собирается, Гортензия — на службу. Синтезатор, наверное, гудит, синтезируя на завтрак бутерброды и кофе. Хмырин проглотил разом набежавшую слюну. Голод, однако, давал себя знать и здесь. Стало быть, первоначальный шок уже прошел...
Да черт бы с ними, с бутербродами, а вот погреть кишки кофейком Хмырин не отказался бы. Уж очень холодно в бетонном гробу. Холод вроде и не сильный, но глубоко проникающий — особый, казематный. И как старички до сих пор держатся, бедолаги? Да лучше бы уж сделали нехитрую машинку для умерщвления брачелов, если неохота руки марать...
Гортензия на службу придет — все кинутся ее поздравлять. Как же — доказала на брачела! Гражданский подвиг? Все обязаны поздравлять, пусть даже кому-то и противно это делать...
Начальство Гортензии премию выпишет. Уж как водится...
Сыну в школе завидовать будут. Ираклий окажется героем дня, его поставят возле учительского стола и потребуют рассказать со всеми подробностями. Потом, вероятно, поведут в другой класс, в учительскую, может, соберут всю школу...
Парень будет горд. Даже, наверное, зазнается. Такой возраст... Неужели ничто в нем не содрогнется, ничто не возникнет, напоминающее жалость, сострадание?..
Не возникнет и не содрогнется. Разве ты, Хмырин, содрогнулся, когда на твоих глазах разоблачили дедушку Хренина, отца твоей матери, разоблачили и увели, а дедушка, в отличие от тебя, не хотел соблюдать правила, упирался, пытаясь что-то объяснять, оправдываться? Не содрогнулся. Однако же., было нечто — неопределенная и как бы беспричинная печаль, неудовлетворенность непонятно чем, томление... Да разве в человеке только один комплекс засел с незапамятных времен?..
Однако не выкинешь из памяти и другое — было, ужасно весело, не терпелось побежать на улицу и похвастаться приятелям.
Так то был дедушка, не отец...
Дедушки бывают ближе отцов. Вспомни, как ты любил дедушку Хренина, как он баловал тебя, как спасал от гнева родителей...
Да помню, не рви только душу!..
А заняться решительно нечем. Пусть бы тюрьма, но зачем потемки?!
— Вот так мы, Ерема, и поживаем, — нарушил наконец Гацкий тягостное, как сама темнота, молчание. — Не всякий выдержит. Одно спасение — почти каждый день подкидывают нам свежеразоблаченных. Для них — жизненная катастрофа, для нас — радость. Спать бывает тесновато, но каждый разоблаченный — это как воздух, как свет, как вода, как пища! Впрочем, как пища — не каждый.
То есть, в сущности, мы с Дохлыхом — грибы сапрофиты... Паразитируем, значит...
Мы с ним все друг о друге знаем, понимаем друг друга с полуслова и даже совсем без слов. И это, заметь, в абсолютной темноте. Только теперь я понял: чтобы человека узнать, мало побыть с ним вместе длительное время, надо посидеть с ним в абсолютной темноте. Как знать, может, это мировое открытие. Хотя человечество давным-давно не интересуют никакие открытия...
Вот и давай, друг Хмырин, поведай-ка нам о своей предыдущей жизни, никаких секретов не таи, мы их все равно не разгласим, расскажи о тонкостях вождистского ремесла, так и день скоротаем.
— Пожалуйста. Не думал, что кому-то интересна моя жизнь. Знаете, еще не известно, кому из нас хуже. Вас дезинтегрируют, да и все. Но вы жили долго. И была у вас жизнь нормальная, человеческая, достойная. Можно считать, что вы умрете естественным образом.
Другое дело—я. У меня получается—две маленькие жизни. Одна — человеческая, вторая — рабская...
Я двадцать лет провел на трассе «Земля — Энергохранилище». Туда-сюда, туда-сюда. Я был вождем коскоров, я гонял коров на пастбище, время от времени они менялись, их отправляли на профилактику, списывали, присылали новых или капитально отремонтированных...
Знаете, нет ничего разумного в поведении коскоров. Обычные автоматы, все делают по команде или просто повторяют маневры флагмана, то есть мои...
Я не очень-то и верил, что внутри коскоров — брачелы. Хотя чудилось иногда, что кто-то пристально смотрит сквозь иллюминатор односторонней прозрачности.
Коскор — это, в сущности, станок с программным управлением. Профилактика — смена программы. А программой теперь буду я — переключать аккумуляторы, следить за состоянием оборудования, производить мелкий ремонт, само собой, обслуживать синтезатор, чтобы кормиться, а также систему удаления продуктов моей жизнедеятельности... Теперь я буду кому-нибудь чудиться посреди бесконечного космоса.. Вторая жизнь.. Рабство...
Так не бывать этому! Я не стану покорным рабом! Я умею управлять флагманом, а это, в сущности, обычный коскор, только оснащенный ручным управлением. Я разберусь, я сумею наладить ручное управление, подумаешь, несколько рычагов!..