Александр Чуманов – Исходя из соображений (страница 4)
— Да поставила я тебе, поставила? Тоже «отлично»! Экий ты, право...
— Какой «экий»? Нормальный. Расчет на месте. — Впрочем, последние слова Ювеналий пробурчал так, чтобы учительница их не расслышала.
— А теперь я позволю себе продолжить изложение «Курса прикладной целесообразности». Это ничего, что профессор Ведьмак оказался брачелом, зато другие авторы в порядке, и выпустить в свет нецелесообразную книгу — все равно, что верблюду пройти через игольное ушко. Поэтому, пока нет нового учебника, будем заниматься по старому, будем внимательны, и если нам встретится нечто бесполезное и нецелесообразное, мы это заметим. Ведь мы же мыслящие люди, верно?
— Верно! — хором согласились мыслящие люди.
— Итак, история возникновения теории и практики прикладной целесообразности.
Первые упоминания о целесообразности, с маленькой буквы, естественно, можно отыскать в самых древних источниках. У любого народа. Что неопровержимо свидетельствует: человечество еще в своем младенчестве сперва неосознанно, а потом все более и более сознательно стремилось к рациональному устройству мира. Только это стремление долго не могло оформиться в стройную систему научных взглядов, а оформилось лишь тогда, когда созрели для этого объективные условия, то есть когда закончился период всеобщего расточительства и начался период целесообразного использования материальных, энергетических и людских ресурсов.
Как жило человечество на протяжении долгих веков? Плохо — это вы знаете из истории. Весьма беззаботно и бездумно — это вы узнаете из прикладной целесообразности.
И до новой эры, и больше двадцати веков новой эры никто по-настоящему не считал убытки. Никто не стремился уметь это делать. Нужды не было. Добывали энергию самым варварским способом — жгли все, что горело, уничтожая не только бесценные материалы, но и саму атмосферу.
То же самое было с водой. Она понапрасну испарялась из открытых резервуаров — как естественных, так и искусственных, в нее сбрасывали ядовитые отходы, надеясь, что вода будет сама очищаться.
И, конечно, бесполезно обогревало Вселенную Солнце, ибо Вселенную невозможно согреть, да и не нужно.
В те далекие века брачелы представляли собой некую общность квазиразумных существ, они жили на Земле, как настоящие люди, вполне легально смешивались с людьми, и кое-кто безответственно считал их просто особым народом, полноправной частью человечества, бесполезной, но не опасной ни для кого.
Современному человеку даже странно слышать, как это может быть — бесполезно и не опасно. Вот насколько повзрослел современный человек в сравнении с предками.
Хотя, конечно, и тогда рождались гении, намного опережавшие современников. Они редко добивались признания, а тем более — власти, но как бы ни было им плохо, они жизнь посвящали главному — борьбе за генетическую чистоту человека. Благодаря чему человечество не погибло, а продолжает свое триумфальное шествие через пространство-время, успешно преодолевая мировую нецелесообразность и бесполезность.
Впрочем, мы несколько забежали вперед. А тогда, больше шести веков тому назад, на планете разразился самый грандиозный в ее истории кризис. Кризис всего. Всего стало вдруг не хватать: воздуха, воды, пищи, энергии, пространства, новых идей, нравственности... Тогда же количество эмпирических наблюдений и гениальных догадок перешло в качество, то есть стало оформляться в систему.
И прошли первые массовые разоблачения брачелов. Собственно, это были не разоблачения, поскольку брачелы тогда не скрывали того, что они брачелы. Это были первое массовые прозрения людей: брачелы опасны, ибо нецелесообразны!
Но далеко не все человечество прозрело разом. Некоторые категорически отказывались прозревать, предпочитая жить во тьме и невежестве!
Бурное развитие нашей науки в последующие годы позволило со всей очевидностью доказать: кто предпочитал жить во тьме и злостно отказывался прозревать, тот сам был брачелом. То есть вдруг обнаружилось, что некоторые брачелы чувствовали неизбежность своего бесславного конца очень давно и очень давно маскировали свою суть? Не все, но некоторые.
А потому генетический фонд человечества до сих пор ужасно засорен. Пример тому — случай в семье нашего Ираклия. Ираклий — стопроцентный человек, и его мама — человек. И дедушки, бабушки были людьми. А какой-нибудь пра-пра-прадедушка был брачелом. И отец...
Это очень серьезно. Это серьезно для всех, и нечего так пристально разглядывать нашего Ираклия, потому чтов принципе, каждый из нас может оказаться брачелом...
До конца урока осталось несколько минут. Предлагаю задавать вопросы. Если они у кого-то есть.
Однако вопросов не последовало.
— Хорошо, что вам все понятно. На следующем уроке мы будем рассматривать самое основное в курсе прикладной целесообразности — двадцать восемь характерных особенностей брачела. К этому уроку я прошу вас приготовить по двадцать восемь прямоугольных карточек из плотной белой бумаги, а также комплект фломастеров или цветных карандашей. Мы с вами будем оформлять памятку-лото для лучшего усвоения материала.
Зазвенел звонок. Дети бросились прочь из класса, а учительница еще долго рассеянно собирала со стола свои бумажки. Она все думала и думала об Ираклии, все вспоминала его лихорадочный взгляд. Да нет же— человек остается человеком, несмотря на смену поколений, и он не становится надежней для Целесообразности, он просто становится скрытней, сдержанней в чувствах.
Самообладание — вот что продемонстрировал мальчишка, огромное самообладание, каким может похвастать далеко не каждый взрослый мужчина.
4
— Пламенный привет бесполезным вещам Вселенной! — крикнул Хмырин в темноту, едва за ним со скрежетом затворилась массивная металлическая дверь.
Он сделал шаг от двери, безотчетно желая поскорей окунуться в новую реальность, сразу вычеркнуть, выкинуть из головы и сердца прошлую жизнь, недоступную, невозвратимую. И это удалось, пожалуй, с лихвой. Потому что в полуметре от двери была пропасть.
Хорошо, что падать пришлось сравнительно не высоко. Метра два. Но и с такой высоты сверзившись, не мудрено сломать ногу. Или еще что-нибудь. И тогда верная дезинтеграция...
Упал он больно. Хмырин отбил ноги и ободрал ладони в кровь—автоматически подстраховался руками.
— С благополучной посадкой! — ехидно сказали из тьмы. — Скоро ты будешь ежедневно совершать мягкие посадки, пора приучаться!
— Я эту науку уже прошел. Я был вождем коскоров, и посадок в моей жизни было...
— Чего ж тогда кряхтишь и стонешь?
— А вы чего? Нет бы предупредить! Вдруг бы я свернул шею!
— Извини уж. Не успел предупредить. Пока придумывал ответ на твой «пламенный привет»...
— Ничего не видно, черт... Пока глаза адаптируются...
— Они не адаптируются. Я уже давно сижу, пожалуй, месяц. Или год. Тьма здесь абсолютная. Говорят, даже на окнах стоят ограждения из алюминиевой фольги, чтобы лучи муниципального солнца не тратились на человеческий брак.
— Целесообразность?
— Да, образцово-показательная?
— А не пора ли нам познакомиться?
— В самом деле! Меня звали Гадскиным, пока я числился человеком. Хотя на самом деле я — ГаЦкий.
— А я — Хмырин, Еремей. Тоже фамилия не подарок.
— Естественно. Обладателей благозвучных фамилий разоблачали первыми. Когда еще?
Вдруг Хмырин почувствовал, что рядом еще кто-то есть.
— Ой, кто здесь еще?
— Дохлых я. Старший полковник.
—А ну вали отсюда, волчара! Подкрадывается вечно, привык пугать мирных брачелов? Это тебе не в конторе, полковник, дерьма тебе половник!
— Товарищ Гацкий! —захныкал Дохлых. — Опять вы меня унижаете при новичке, опять терроризируете, словно вы матерый уголовник, а не тихий счетный работник! Сколько раз повторять: я лично никого никогда не разоблачал, я был теоретиком...
— Заткнись, гнида, не ной И чтоб я этого поганого слова «товарищ» больше не слышал. Марсианский шакал тебе товарищ!
Эту перепалку в кромешной тьме Хмырин слушал в полной растерянности, в изумлении. Его из дома забирал майор, и каким же большим начальником казался! А тут, в бетонном мешке, в недрах «абсолютно черного тела», живой старший полковник! Вот умер бы Хмырин, и ни разу в жизни не побеседовал с таким важным чином.
Потом, когда изумление и растерянность несколько поослабли, Еремей счел необходимым заступиться за бывшего теоретика. Ну подкрался — и подкрался. Раз такая привычка у бедняги.
— Ну не надо, отцы? Что такое! Мы все теперь в одном положении, мы считали себя всю жизнь людьми, а оказались брачелами, какие могут быть теперь счеты, когда мы превратились в ничто, и нам лишь о вечном стоит говорить и думать...
Вообще-то сам Хмырин еще не готов был думать о вечном. Он готов был о том думать, как станет рабом коскора, что само по себе, быть может, ужасней дезинтеграции. Но все-таки еще долго будет жива память, будут приходить в голову какие-нибудь мысли, и только не будет права быть свободным человеком среди свободных человеков, но разве это великая потеря, ежели не абсолютна свобода, и человеки не абсолютны...
— Э-э-э, парень! — гордо возразил Гацкий. — Разве не учили тебя с детства, что брачел всегда сам про себя знает, что он брачел? Или ты теперь подумал, что и в этом тебя обманули? Не-е-т, парень! Я с самого рождения знал, что я — брачел, причем не полукровка, а чистокровный, породистый! Да, я вынужден был это скрывать. А что делать, если сила на стороне Целесообразности? Но в душе я всегда гордился.