Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 86)

В течение июня — июля значительно обострились румыно-венгерские отношения. И именно в связи с этим выявились новые тенденции в политике Германии и Советского Союза. Венгрия не скрывала своих намерений отторгнуть в свою пользу Трансильванию, находившуюся в тот момент в составе Румынии. В Будапеште действовали по нескольким направлениям. Нажимали на Германию и на Италию, добиваясь их поддержки, и в то же время, особенно во время решения бессарабского вопроса, венгры старались всячески подчеркивать добрые отношения с Москвой, явно стремясь еще более ухудшить советско-румынские контакты.

3 июля венгерский посланник в Москве обратился к советскому правительству за поддержкой в решении трансильванской проблемы. Москва с энтузиазмом откликнулась на это предложение. На встрече в этот день и на следующей 4 июля Молотов всячески заверял венгерского представителя в полной поддержке, заявил, что венгерские претензии к Румынии «имеют под собой основания». Он намекнул, что хорошо бы решить этот вопрос на международной конференции, где СССР оказал бы всемерную поддержку венгерским притязаниям к Румынии[910].

На встрече 4 июля Молотов предложил венграм подписать договор о торговле и мореплавании, что было очень быстро реализовано.

В Москве решили, что, предлагая созвать международную конференцию и заранее ангажируя свою полную поддержку венгерским требованиям, они как бы возвращали себе инициативу в определении судеб стран Юго-Восточной Европы. Венгрия приветствовала советскую поддержку, надеясь, что тем самым она может несколько ослабить зависимость в осуществлении своих требований только от решения Берлина и Рима.

Но советский «нажим» нервировал Турцию и Югославию, которые отнюдь не хотели отдавать на «заклание» своего румынского союзника. В беседе с советским полпредом в Бухаресте югославский посол пытался несколько успокоить Москву. Он прямо просил советское правительство сделать в отношении Румынии какой-нибудь жест, хотя бы ради того, чтобы предотвратить ее полное подчинение Германии[911]. Но в Москве словно списали Румынию со счетов.

В некоторых Балканских странах начали распространяться слухи, что Советский Союз готов двинуться дальше — за р. Прут. Югославские дипломаты снова просили Москву «парализовать» усиливающееся влияние Германии на Румынию[912].

28 июля в Зальцбурге состоялось совещание представителей Германии, Болгарии, Румынии и Словакии. 31 июля Шуленбург информировал об этом Молотова который сделал следующие выводы об итогах совещания:

— Германия не будет участвовать как арбитр в будущих переговорах между Румынией, Венгрией и Болгарией;

— Германия дала совет Венгрии (хотя ее и не пригласили в Зальцбург) уменьшить свои претензии к Румынии и договориться с ней;

— Германия дала совет Румынии уступить и договориться с Венгрией и с Болгарией;

— Германия рекомендовала Румынии уступить Болгарии Южную Добруджу[913].

16 — 24 августа немцы посадили за один стол венгров и румын (в румынском городе Турну-Северен), но уговорить их прийти к соглашению им не удалось[914]. В Москве это было известно. Здесь по-прежнему сомневались в благоприятном исходе переговоров, продолжая надеяться усилить роль СССР. Некоторое время советские представители даже вели переговоры с венграми о возможности продажи военных самолетов и т. п. Но в этой тупиковой ситуации и венгры, и румыны искали поддержку отнюдь не в Москве, а в Берлине.

Германия полностью воспользовалась сложившейся ситуацией. 29–30 августа Риббентроп и Чиано собрали в Вене представителей Венгрии и Румынии и фактически продиктовали им условия соглашения, которое в дальнейшем было названо «венским арбитражем».

Немцы решили «удовлетворить» и одновременно «умерить аппетиты и тех и других». По венскому арбитражу к Венгрии были переданы северная и северо-восточная части Трансильвании общей площадью в 43 тыс. кв. км с населением более 2,5 млн человек, из которых более 1 млн были румыны. Почти полмиллиона венгров осталось в южной Трансильвании, т. е. в Румынии. Южная Добруджа была передана Румынией Болгарии[915].

Пока шла подготовка к переговорам в Вене и в их ходе, немцы негласно активно уверяли румын, что Советский Союз готовит новое нападение на Румынию. «Довод, что будто бы русские готовы вступить в Молдавию, — писал бывший румынский посол в Москве Гаряну, — сыграл важную роль в подписании соглашения в Вене»[916]. В дипломатических кругах упорно говорили и о том, что немцы «доверительно» сообщили румынам содержание бесед Шуленбурга в Москве, в ходе которых советские представители заявляли о полной поддержке венгерских притязаний на румынские территории[917].

Свидетельством негибкости действий советских представителей говорит весьма красноречивый факт. Заместитель наркома по иностранным делам Деканозов в самый разгар событий пригласил румынского посла и вручил ему угрожающую ноту, в которой требовал от румынской стороны прекратить нарушение советско-румынской границы[918]. И это произошло в тот самый день, когда в Бухаресте обсуждался вопрос об отношении к решениям в Вене.

Сразу же после принятия венского арбитража Гитлер и Муссолини в совместной декларации объявили о своих гарантиях неприкосновенности границ румынского государства. Это означало, что от границы по р. Прут и Нижнему Дунаю, т. е. там, где остановились советские войска, начиналась сфера немецкого влияния. Тем самым Германия сводила на нет советские устремления влиять на развитие событий.

В Москве были шокированы содержанием «венского арбитража». Молотов резко заявил Шуленбургу, что арбитраж был проведен без ведома советских руководителей, в нарушение статьи советско-германского договора о предварительных консультациях. Немецкий посол пытался объяснить случившееся поспешностью[919].

События быстро нарастали. В Румынии произошел переворот, король отрекся от престола и главой правительства стал принц Михай, а премьер-министром — генерал Антонеску, который сразу же объявил о намерении начать «крестовый поход за великую Румынию» вместе с Германией и другими странами тройственного пакта. В октябре 1940 г. в Румынию были введены германские войска. А через некоторое время и Венгрия присоединилась к тройственному Пакту.

Другой инцидент также относился к этому региону и касался работы так называемой дунайской комиссии. В ее задачу входила выработка рекомендаций по режиму судоходства на Дунае. Немцы, усиливающие свое влияние в комиссии, инициировали ее срыв, не пригласив представителей Советского Союза. Москва отреагировала довольно болезненно и неоднократно напоминала об этом в беседах с германскими представителями. В итоге этот небольшой инцидент был урегулирован, и советские представители начали участвовать в работе комиссии, которая, правда, мало что решала.

События конца августа — октября 1940 г. показали, что Германия не просто объявила о своем намерении двигаться на Балканы, но и осуществляла это на практике. Маневрируя и в Бухаресте и в Будапеште, сочетая жесткое силовое давление с дипломатическими переговорами, Гитлер фактически не только навязал венские решения, но полностью привязал Румынию и Венгрию к Германии и тройственному пакту. «Венский арбитраж» в какой-то мере на время устроил обе стороны и в то же время не удовлетворил их. Принятое решение не только не устранило противоречия, но в определенной степени создавало условия для их обострения в будущем.

Но основную свою цель Гитлер на этом этапе решил. Внешне оправдывая свои действия, в том числе и в Москве необходимостью противостоять влиянию Англии и ее проискам на Балканах, германские лидеры в корне меняли ситуацию на Балканах.

Было совершенно очевидно, что немецкие решения объективно противоречили интересам СССР. Перед советскими планами на Балканах был поставлен первый барьер. Причем, реализуя свои действия, Гитлер открыто продемонстрировал нежелание считаться с Советским Союзом и не принимать в расчет его политические интересы. Судя по дипломатическим документам, советские полпреды в Балканских странах именно так и оценили ситуацию. Видимо, так поняли ее и в Москве.

Вряд ли правы те исследователи, которые сбрасывали со счетов намерения Москвы поставить хоть какую-то преграду германскому продвижению на Балканы[920]. Но в целом в Москве пожинали плоды стратегической расстановки сил и боязни Кремля что-либо кардинально изменить.

Сталин и Молотов продолжали калькулировать свою политику фактически лишь в рамках советско-германского пакта, причем применительно к условиям почти годичной давности. Продолжая мыслить категориями разделения зон интересов, советские лидеры попытались сразу же после присоединения Бессарабии расширить свое влияние на Балканах, прежде всего в Румынии. Они решили действовать как бы на равных с Германией, не понимая, что ситуация меняется кардинальным образом и Гитлер уже не желает считаться с Советским Союзом, готовясь к будущей войне.

А в отношении малых балканских стран, в конкретном случае Румынии, в Москве проявили неконструктивный подход. В дни румыно-венгерского кризиса советские лидеры отказались от более искусных действий, не посчитавшись даже с просьбами и намеками со стороны Турции, Болгарии и Югославии проявлять больше гибкости. В итоге Кремль получил болезненный удар, к тому же было ясно, что германское движение на Балканы на этом не остановится.