Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 76)

— подготовка к вторжению в Россию. Гитлер заговорил об этом в конце июля — начале августа и уже дал некоторые распоряжения на этот счет. Военные получили шесть месяцев для выработки стратегического и оперативного планов. Пока Берлин поставил задачу максимально ограничить советское влияние и действовал на Юге и Востоке Европы, ослабляя связи СССР с Югославией, Болгарией и Турцией. Германия приветствовала улучшение советско-итальянских отношений, полагая, что через своего союзника сможет больше влиять и на действия СССР. Гитлер и Риббентроп активизировали свой нажим на Москву в экономической области, рассчитывая увеличить получение Германией так нужных ей зерно- и нефтепродуктов, а также цветных металлов;

— на данном этапе не портить и не обострять отношения с СССР. Берлин все еще рассчитывал привлечь его к общей борьбе с Великобританией.

В этих целях некоторые германские политики и журналисты, видимо, не баз подсказки властей, заговорили о возможности нового раздела мира на сферы влияния, где Советскому Союзу отводились бы территории в районе Среднего Востока (Иран, Афганистан), в Монголии и т. п.

10 сентября известный германский профессор, дипломат, советник Кейтеля О. Недермайер на встрече с советником советского посольства А. Кобуловым развивал идеи о разделении сфер влияния в Европе и Азии. Германии он отдавал Юго-Восток Европы, СССР — Монголию и Иран. Англия же будет вытеснена из Средиземноморья и лишится своего господствующего положения в Азии[787]. Отводя Советскому Союзу подобную роль, Гитлер и его окружение рассчитывали направить советские интересы не на Юго-Восток Европы, а в Азию, сталкивая СССР с Великобританией.

Взяв общий курс на подготовку будущей войны с СССР, нацистское руководство было в тот период не заинтересовано в углублении и обострении противоречий с СССР, надеясь привлечь его к формирующемуся тройственному союзу, а уже после ослабления или даже поражения Англии приступить к реализации своих планов в отношении СССР. Поэтому в течение сентября — октября немцы сделали ряд успокоительных жестов и заявлений в адрес Советского Союза, демонстрируя свое желание снять возникшие наслоения и продолжать сотрудничество с Советским Союзом.

13 октября Риббентроп направил письмо на имя Сталина, в котором сообщал о намерении Германии продолжать политику добрососедства и углубления политического и экономического сотрудничества с Советским Союзом и личных контактов ведущих деятелей двух стран. Риббентроп сослался на установку Гитлера содействовать выполнению исторической задачи Советского Союза, Германии, Италии и Японии координировать политику в долгосрочном плане путем разграничения их интересов по «вековым вехам».

В послании много говорилось об английской политике, которая, отвергнув предложение фюрера о мире, стремится расширить свои действия на Балканах, на севере Европы, в Азии и на Дальнем Востоке[788]. И именно для противодействия Англии Германия считала бы важным сотрудничество в рамках тройственного союза и Советского Союза. Германия особенно ратовала за улучшение отношений между СССР и Японией. «Суммируя все сказанное, — писал Риббентроп, — можно добавить, что, по мнению фюрера, историческая миссия четырех держав состоит в том, чтобы на многие годы объединить политику для будущего развития их народов и для определения их интересов на длительную перспективу[789]. Германское правительство заявляло, что оно приветствовало бы визит Молотова в Берлин в ближайшее время, а затем Риббентроп мог бы прибыть в Москву для встреч со Сталиным, возможно, при участии представителей Италии и Японии[790].

Как видим, германское руководство начало реализовывать организацию возможного союза четырех стран, внешне стремясь сгладить возникшие противоречия с СССР и поставив вопрос о разграничении интересов.

Это письмо Шуленбург вручил Молотову 17 октября[791]. А еще ранее Риббентроп принял Шкварцева в Берлине и заверял его о намерении укрепить советско-германские отношения[792]. На беседе 17 октября Шуленбург сообщил Молотову, что Германия согласна с предложением СССР об образовании единой дунайской комиссии с участием СССР и с привлечением Италии, что вызвало возражения Молотова. Шуленбург также обратил внимание Молотова на возможность созыва конференции четырех держав в Москве, уверяя, что информация об этом, уже попавшая в печать, исходит не от Германии[793].

Принимая предложенный Германией тон, советское правительство сообщило 19 октября, что, идя навстречу ее пожеланиям, оно согласно на участие Италии в работе единой дунайской комиссии[794]. А через два дня Риббентропу направили ответ Сталина, в котором советский лидер соглашался с возможностью дальнейшего улучшения отношений, опирающееся на прочную базу разграничения интересов на длительный срок. Сталин соглашался на визит Молотова в Берлин 10–12 ноября и писал о готовности затем принять Риббентропа в Москве. Не возражая в принципе против идеи обсуждения некоторых вопросов с участием представителей Японии и Италии, Сталин писал, что этот вопрос следовало бы предварительно обсудить[795].

Инициатива приглашения Молотова в Берлине проходила на фоне подписания тройственного пакта между Германией, Италией и Японией. Информация о предстоящем его заключении была впервые доведена до сведения советского правительства 26 сентября во время беседы Молотова с поверенным в делах Германии в СССР В. Типпельскирхом. В немецкой сопроводительной записке всячески подчеркивалось, что этот пакт никоим образом не затронет отношений, которые каждая из трех держав имеет с Советским Союзом. Этот союз «направлен исключительно против «демократических поджигателей войны», нынешний период приведет к окончательному покорению Англии[796]. Эта же мысль была подчеркнута Вайцзекером во время его беседы с Шкварцевым 28 сентября[797].

В целом реакция советского правительства на заключение тройственного пакта и приглашение Молотова в Берлин была достаточно осторожной. По данным американского посла в Москве, в Кремле были недовольны этим пактом. Советские лидеры считали, что он означал принципиальное изменение германской политики в отношении СССР. В Москве циркулировали слухи, что следующей весной Германия начнет войну против СССР, что уже сейчас на германо-советской границе находится значительное число немецких войск[798].

В тот же период в германо-советских отношениях возникла финская тема. 22 сентября в Берлине было заключено германо-финляндское соглашение о транзите немецких войск и военного снаряжения через Финляндию в Северную Норвегию. 23 сентября финское правительство уведомило об этом соглашении советское посольство в Хельсинки[799]. Во время беседы Молотова с Типпельскирхом 26 сентября советский нарком поднял вопрос об этом соглашении, считая, что Германия согласно статье 3 советско-германского пакта должна была сообщить об этом в Москву до подписания договора. В Москве есть сведения, сообщил Молотов, что речь идет не только о транзите, поскольку немецкие войска размещаются на финской территории[800].

Молотов снова поднял этот вопрос во время встречи с Типпельскирхом 4 октября. Москва настаивала на том, что Германия должна была заранее информировать СССР, поскольку по договору между ними Финляндия относится к сфере интересов Советского Союза. Немецкий дипломат уверял, что все германские войска следуют в Киркенес (Северная Норвегия) и не останутся на территории Финляндии[801].

В канун визита Молотова в Берлин между советскими и немецкими представителями продолжались иногда весьма острые диспуты о размерах компенсации за немецкую собственность в Прибалтике. Москва также готовилась к предстоящим заседаниям единой дунайской комиссии (взамен ранее существовавших международной дунайской и европейской дунайской комиссий)[802]. Но все эти вопросы теперь отходили на второй план. Советским лидерам предстояло определиться с долгосрочной перспективой в отношениях с Германией.

Как уже отмечалось, в Москве понимали, что быстрый разгром Франции и оккупация Германией практически всей Западной и Северной Европы в корне меняли всю ситуацию. Перспективы англо-германской войны были достаточно туманны. К тому же в Москве могли быть крайне озабочены сведениями о попытках посредничества Рузвельта между Англией и Германией после отклонения Черчиллем всяких предложений Берлина о мирных переговорах. Здесь, видимо, понимали, что и в случае мирных переговоров и в случае поражения Англии СССР останется один на один с Германией, оккупировавшей почти всю Европу.

Постоянно растущее напряжение в германо-советских отношениях не сулило ничего хорошего. Германия начала активное проникновение на Балканы (гарантии Румынии, арбитраж между Румынией и Венгрией, нажим на Болгарию и т. п.). Италия, ставшая союзником Германии по тройственному пакту, также устремляла свои взоры на Балканы. И в этой обстановке Берлин приглашает Москву присоединиться к тройственному пакту, явно намекая на то, что Советскому Союзу предлагают в качестве зоны интересов в основном Средний Восток (что в любом случае должно было привести к столкновению интересов Москвы и Лондона).

Теперь Сталину необходимо было определить стратегию на длительную перспективу. Москве становилось все труднее играть на противоречиях и балансировать между англо-французским блоком и Германией ввиду разгрома Франции и ослабления Англии, оттесненной на британские острова.