Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 59)
Следует отметить, что во всей пропагандистской работе в связи с реализацией лозунга «расширения социализма» имелись по крайней мере две особенности. Во-первых, население, ничего не зная о секретных договоренностях с Германией, никак не связывало расширение зоны советских территорий с отношениями с Германией. Во-вторых, в силу взятого курса на полное замалчивание военной угрозы со стороны Германии советские идеологи не могли использовать тезис о значении присоединяемых территорий в плане противодействия германскому продвижению на Восток (на что советские дипломаты постоянно намекали в беседах с представителями Великобритании и других стран).
Примерно с весны 1940 г. в советско-германских отношениях начали сказываться первые признаки напряженности. Как мы знаем, сначала они затронули экономическую сферу, где обе стороны проявляли недовольство взаимным исполнением принятых на себя обязательств. В частных беседах советские руководители разных рангов все чаще выражали недовольство действиями Германии и намекали, что она остается потенциальным противником Советского Союза. И хотя пресса и научные журналы продолжали следовать линии, намеченной в сентябре-октябре 1939 г., тон научных и пропагандистских материалов стал более сдержанным.
Прежняя эйфория в Кремле явно отходила на второй план. Уже не было восхвалений фашистской идеологии и тем более гитлеризма. Участились случаи, когда обобщенная безымянная критика империализма могла подразумевать и Великобританию, и Германию. В. А. Невежин приводит пример, когда Сталин говорил в марте 1940 г. советскому генералу Петрову: «Учтите: договор с Германией, хотя мы и подписали, но фашистская Германия была и остается нашим злейшим врагом»[595].
Весной 1940 г. Москву посетила известная польская писательница В. Василевская. В беседе с ней Сталин заявил 28 июня 1940 г., что война с немцами начнется «рано или поздно»[596].
И таких заявлений, намеков или полунамеков становилось летом 1940 г. все больше. Совершенно ясно, что советские деятели разных рангов (писатели, ученые, служащие наркоматов, руководители средств информации) могли это делать лишь при одном условии — они знали о настроениях в Кремле. И хотя не было никаких специальных постановлений по этому поводу, но разными способами и Молотов, и Жданов и, наконец, сам Сталин выражали растущее недовольство Москвы поведением германских лидеров, которые по всем линиям демонстрировали явные препятствия для реализации экономических связей и осуществляли самостоятельные (без консультации с Москвой) действия в разных регионах мира. Беспокойство значительно возросло после молниеносного разгрома Франции, когда рухнули надежды Сталина на длительный конфликт Германии с ее противниками в Европе.
Аналогичные тенденции стали заметны и в действиях Коминтерна. Анализ многочисленных документов Коминтерна показывает, что летом 1940 г. проявились признаки его переориентации. 8 июня 1940 г. в директивах компартии Голландии давались рекомендации усилить сопротивление германской оккупации. Аналогичные советы направлялись другим компартиям[597].
Значительные дискуссии проходили в Коминтерне в связи с выработкой новой позиции французской компартии. После многочисленных согласований с Москвой было определено, что продолжающаяся борьба с собственной буржуазией должна увязываться с борьбой против иноземных (т. е. немецких) захватчиков.
Интересна оценка момента, данная германскими коммунистами 24 мая 1940 г. Уже говорилось (явно с согласия Москвы) об империалистическом насилии со стороны германской буржуазии, о сочувствии германских коммунистов народам Дании, Норвегии, Бельгии, Люксембурга, порабощенным польскому, чешскому и австрийскому народам[598].
В ряде документов компартий сохранялись резкие оценки деятельности британских и французских правящих кругов, но теперь они сочетались (чего не разрешалось ранее) с явной критикой германского империализма и его оккупационной политики. В ноябре 1940 г. Г. Димитров говорил Молотову: «Мы взяли курс на разложение оккупационных немецких войск в разных странах». Он спрашивал Молотова, не помешает ли это советской политике, на что получил ответ: «Конечно, это надо делать. Мы не были бы коммунисты, если не вели бы такой курс. Только это надо делать без шума»[599].
В это же время Москва стала использовать Коминтерн и для осуждения политики Германии, например, в связи со вторым венским арбитражем и германской политикой на Балканах[600].
Любопытно и то, что в ряде документов Коминтерна в конце 1940 — начала 1941 г. снова ставился вопрос о возможности создания национальных антифашистских фронтов. При этом речь шла об Италии, Франции и, может быть, других стран[601].
После неудачи визита Молотова в Берлин тенденции к критике Германии возросли[602]. Примером использования идеологического давления на немцев может служить история с публикацией в газете «Труд» в январе 1941 г. статей немецкого писателя Л. Фейхтвангера, известного своим критическим отношением к нацизму. Этим Москва хотела показать свое недовольство позицией германских представителей на торговых переговорах между СССР и Германией. Известен, в том числе и по дипломатическим каналам, факт недовольства ведомств Геббельса этой советской публикацией. По этой или по другой причине, но немцы в итоге заняли на переговорах более примирительную позицию, а публикация Фейхтвангера была немедленно приостановлена[603].
Следует особенно подчеркнуть, что многие указанные действия (и со стороны Коминтерна и в советских идеологических и пропагандистских органах) иллюстрировали признаки отрезвления советских лидеров, их постепенный, хотя и весьма ограниченный и осторожный отход от прежней линии на дружбу с Германией, на оправдание фашизма и его идеологии, на отказ от любой критики фашизма (его идеологии, оккупационной практики), на прекращение любой критики германских действий. Но все это было скрыто от общественности. Конечно, сведения об этих переменах доходили до германского руководства. Но оно, как правило, не реагировало на поступающую информацию, видимо, потому, что в Берлине уже приняли решение готовить войну против Советского Союза.
В публичном же плане в советской пропаганде прогерманская линия полностью не прекратилась. По-прежнему материалы о Германии (в том числе и об ее истории) публиковались в малой степени и в весьма общем и примирительном духе. Но все же хвалебный тон этих материалов был явно снижен. Недовольство в Кремле некоторыми действиями Германии, ее нежелание считаться с советскими интересами влияли на содержание и формы советской пропаганды и агитации.
Советская элита получала с лета — осени 1940 г. сигналы, которые несколько разрушали дружественный прогерманский стереотип, созданный осенью 1939 г. Это еще не вылилось в «образ будущего врага», но появились намеки, которые шли в этом направлении. Они разрушали миф о «вечной и нерушимой советско-германской дружбе и сотрудничестве».
Однако для миллионов советских людей по-прежнему помещались оптимистические статьи в прессе, шли радиопередачи о высоком уровне политических и экономических связей с Германией. Во всяком случае после победных отчетов и докладов о росте силы и могущества Советского Союза не могло возникнуть больших сомнений в правильности и успехах советского внешнеполитического курса на развитие сотрудничества и дружбы с нацистской Германией.
Часть II
Надежды и разочарования.
Германия ужесточает курс.
Сталин перед выбором
Стремительное и неожиданное поражение Франции и оккупация Германией большей части Западной и Северной Европы означало, что Гитлер выполнил часть своего стратегического плана — был разгромлен давний противник (Франция), а Великобритания оттеснена на острова. Теперь предстояло определить дальнейшее направление действий — либо подготовка к вторжению в Англию, либо движение в сторону Балкан, либо поворот на Восток, поскольку сокрушение России оставалось одной из главных задач нацистского режима.
В совершенно новой ситуации оказалось советское руководство. В изменившихся условиях необходимо было определить действия на ближайшее время и главное на длительную перспективу, поскольку идея Сталина находиться «над схваткой» и использовать в полной мере войну между двумя империалистическими группировками уже не могла быть реализована.
На фоне нарастания напряженности в советско-германских отношениях раскрываются итоги поездки В. М. Молотова в Берлин, определившей новые установки Кремля в отношении Германии, маневры в Лондоне и реакция Москвы на перспективы советско-английских отношений. Значительное внимание уделяется противоборству великих держав на Балканах, куда все больше смещались интересы воюющих сторон.
Осознав изменившуюся международную обстановку, руководство Кремля с конца 1940 г. взяло курс на постепенную подготовку к возможному столкновению с Германией.
В завершающих разделах рассматриваются внешнеполитические усилия советского руководства и меры, предпринимаемые внутри страны, в связи с нарастающей угрозой войны с Германией против СССР.
Присоединение и советизация Прибалтики
События в Прибалтике лета 1940 г. продолжают привлекать внимание многих историков, общественных деятелей и журналистов, в том числе в самих странах Балтии. За годы после обретения независимости там было издано значительное число научных и публицистических книг, статей и сборников документов, проведены десятки конференций и круглых столов, в которых шла речь о событиях 1939–1940 гг.[604] Особый всплеск интереса произошел в связи с празднованием 60-летия окончания Второй мировой войны.