Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 58)
Вот почему я отношусь к торгово-кредитному соглашению с фашистской Германией отрицательно и против его заключения протестую. Никаких подобных сделок ни с Германией, ни с Японией, ни с Италией, пока там власть в руках теперешних каннибалов! Бойкот им и эмбарго»[580].
Панфилов призывал «выгнать японцев со всего Дальневосточного края и ликвидировать все японские концессии на Сахалине»[581].
Мастер завода «Компрессор» Петров в письме, посланном после начала польского похода 19 сентября 1939 г., выражает недовольство тем, что у немцев остается часть Украины и Белоруссии, которые «Гитлер прибрал к рукам». Автор требует включения в СССР всей Галиции и Белоруссии и городов Кракова, Люблина, Брест-Литовска, Белостока, Гродно, Вильно[582]. Ничего не зная о секретном протоколе к пакту, автор письма призывает присоединить к СССР Бессарабию и освободить «наших братьев по крови в Финляндии»[583]. «Мнение всех, — пишет Петров, — Прибалтика должна быть наша, пусть Прибалтийские государства войдут в качестве равноправных республик в нашу семью. Не надо забывать, что много крови пролито русской за прорубание окна в Европу. Бессарабия также наша. Ждать нечего, если надо — все пойдут в большой бой»[584]. Автор письма просит Молотова, чтобы генштаб подробнее сообщал о боях Красной Армии, о реакции на наши шаги Англии, Франции и США[585].
Любопытно, что все это писалось 19 сентября, т. е. до переговоров и заключения договоров со странами Прибалтики.
Комсомолец Полканов из Курска 21 сентября своеобразно откликнулся на советско-германский пакт, призывая Молотова сказать Гитлеру: «Если он согласен быть во всех отношениях с Советским Союзом, то надо предложить ему стать коммунистом. Ибо так или иначе земной шар должен быть в два цвета, вода — в синий, а земля — в красный»[586].
В своем послании некий Ведков одобряет слова Молотова о том, что СССР будет давать отпор японцам. В отношении стран Балтии он пишет: «Заключив мир с маленькими Балтийскими странами, признав их внутреннюю самостоятельность, мы отнюдь не предполагаем, что им предстоит стать очередной жертвой фашизма и трамплином для нападения на нас». Поэтому он предлагает заявить: «Посягательство на какое-либо нарушение свободы этих малых государств ни в коем случае не будет допущено. Это своевременное заявление дает возможность в будущем сэкономить не один рубль, так как захват соседних с нами Балтийских стран потребует дополнительных расходов на вооружение»[587].
Как видим, приведенные немногочисленные письма отражают далеко неоднозначную реакцию простых советских людей на столь неожиданный поворот в советской внешней политике.
Особенно непонимание ощущалось среди интеллигенции, писателей, ученых и журналистов. Многие из них, видимо, не могли принять прекращение всякой критики Гитлера и Геббельса, тех самых вождей национал-социализма, против которых столько лет велась пропагандистская война.
Малейшее упоминание о Германии, даже об ее истории, фашизме в критическом плане теперь изымалось органами цензуры. Поскольку ученые и публицисты «не успели перестроиться», то из газет и журналов, из фильмов и радиопередач почти полностью исчезла германская тема. Зато в большом количестве публиковались самые разнообразные материалы, относящиеся к Англии, Франции и США, причем теперь все публикации были выдержаны в резких обличительных тонах. Ознакомление с журналами по исторической и международнополитической тематике показывает, что в конце 1939–1940 гг. в них печатались десятки статей об истории и современной политике стран Европы, Азии, Америки и Африки, но Германия практически почти не упоминалась. Даже в материалах с критикой колониализма ни слова не говорилось о германской политике в отношении стран Ближнего и Среднего Востока и т. п.
Поскольку все же в редакции поступали статьи, содержащие критику фашизма, пришлось вмешаться лично Сталину. Так, он имел беседу с Л. З. Мехлисом о газете «Красная Звезда», которая помещала подобные материалы, и дал указание немедленно прекратить их публикацию[588].
Как всегда, в советской идеологической практике многие хотели доказать свою лояльность и явно переусердствовали в своем стремлении представить Германию как «постоянного друга Советского Союза». Уже не могло быть и речи о том, что она может быть эвентуальным противником.
После начала польских событий с ведома А. А. Жданова начали издаваться материалы, характеризующие Польшу как страну полуфашистского типа. Сам он опубликовал статью под названием «О внутренних причинах военного поражения Польши», в которой клеймил польские власти, угнетавшие людей других национальностей[589].
Представляют интерес те многочисленные директивы, которые давались руководством ВКП(б) и Главным политическим управлением Красной Армии военным округам. Практически во всех воинских частях выходили газеты. Их редакторам давались указания печатать материалы в духе общих идеологических установок. Это означало, что и в воинских частях снималась всякая критика фашизма и Германия уже не представлялась как возможный противник.
В конкретном плане подобный подход имел еще один отрицательный аспект. В армии фактически полностью прекратилось идеологическое обоснование вероятности войны с Германией. Вместо этого развертывалась антибританская и антифранцузская пропаганда, что в военном отношении было лишено смысла, поскольку ни о каких предполагаемых военных операциях против них речь не шла.
В связи с польским походом Красной Армии в сентябре 1939 г. в советской пропаганде выдвигалась тема освободительной миссии Советского Союза. Все органы пропаганды и информации получили указание активно писать о советских воинах-освободителях, которые пришли на помощь украинцам и белорусам, живущим под гнетом польской буржуазии. И эта тема в отличие от лозунгов, обеляющих фашизм, получила одобрение советских людей, в том числе и интеллигенции. В ряде научных трудов приведено немало высказываний и выдержек из писем участников похода в Польшу, а также советских писателей и журналистов, в которых они практически полностью одобряют и поддерживают «освободительную миссию» Советского Союза.
В дальнейшем, когда из освобожденных территорий стали поступать известия о процессах советизации и коллективизации, об арестах и высылках нежелательных элементов, тон публикаций стал несколько менее восторженным, но в целом идея «освобождения» заняла существенное место в арсенале советской идеологии.
Явно меньший энтузиазм был проявлен по отношению «освободительной» миссии Советского Союза в Финляндии. Это было связано с сильным финским сопротивлением и большими потерями Красной Армии. Сама идея «освобождения» возможно и получила бы бóльшую поддержку, если бы не сопровождалась столь значительными жертвами.
В упомянутой книге В. А. Невежина приводятся слова ответственного редактора газеты «Красная Звезда» Е. А. Болтина о том, что войну с Финляндией мы начали под лозунгом выполнения Красной Армией ее интернациональных задач. Однако практика заставила нас убедиться, что этот лозунг, обращенный к красноармейцам, оказался неправильным, и его пришлось заменить другим, правильным — о защите северо-западных границ СССР и Ленинграда[590].
Идея освобождения и освободительной миссии, получившая распространение с сентября 1939 г., трансформировалась летом 1940 г. в теорию «расширения социализма». Она находилась в органической взаимосвязи с постоянным постулатом о капиталистическом окружении и об СССР как «осажденной крепости». В этом плане всякие действия по расширению зоны социализма находили понимание у советских людей.
По свидетельствам Г. Димитрова, еще в ходе беседы в ночь с 7 на 8 сентября 1939 г. Сталин заявил, что он не видит ничего плохого в «расширении социалистической системы… на новые территории и население»[591].
В докладе 6 ноября 1939 г. Молотов сказал, что с присоединением Западной Украины и Западной Белоруссии «капиталистическому миру пришлось потесниться и отступить, а СССР вырос на своей территории, а по количеству населения — примерно на 13 млн человек»[592]. В следующем докладе 1 августа 1940 г. он снова вернулся к этой теме. По его словам, после вхождения Прибалтийских стран в СССР и присоединения Бессарабии и Северной Буковины население Советского Союза увеличилось на 10 млн человек, а вместе с населением Западной Украины и Западной Белоруссии — более чем на 23 млн[593]. Молотов отметил, что ¹⁹⁄₂₀ всего этого населения раньше входило в состав Советского Союза, но было силой отторгнуто в момент его военной слабости империалистическими державами Запада. Теперь это население должно воссоединиться с Советским Союзом. Речь шла и о возвращении исконных земель, и о том самом расширении социализма, о котором говорили Сталин в тесном кругу еще 7–8 сентября 1939 г. и Молотов в публичных речах на сессиях Верховного Совета.
Соответственно эта тема оставалась одной из центральных в идеологическом арсенале советской пропаганды. На совещании 9 сентября 1940 г. в связи с выходом художественного фильма «Закон жизни» Сталин заявил: «С точки зрения борьбы сил в мировом масштабе между социализмом и капитализмом СССР делает большое дело, поскольку мы (Советский Союз) расширяем фронт социализма и сокращаем фронт капитализма[594].