Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 47)
В целом среди финских политиков можно выделить тех, кто призывал занять на переговорах более жесткую и неуступчивую позицию, и тех, кто был сторонниками бóльшей гибкости и поисков возможных компромиссов. К числу «ястребов» можно отнести в первую очередь министра иностранных дел Эркко и министра обороны Ниукканена. Их главный довод состоял в том, что Советский Союз вряд ли пойдет на военное решение вопроса и что нужно максимально расширять международную поддержку Финляндии. Главными представителями более умеренных были уже упоминавшийся Паасикиви и известный военный, весьма популярный в стране маршал Маннергейм, назначенный главнокомандующим вооруженными силами страны. Они стояли за необходимость бóльших уступок Москве, чтобы избежать войны. По мнению Маннергейма, Финляндия не располагает достаточными средствами для обороны.
Следует подчеркнуть, что и «твердые» и «умеренные» считали невозможным соглашаться на советское требование о передаче СССР о. Ханко у входа в Финский залив. Большинство политических и общественных деятелей Финляндии также высказывались за то, чтобы передать СССР как можно меньше территорий и на Карельском перешейке. Паасикиви призывал к тому, чтобы вместо Ханко передать СССР какой-либо другой остров, но Эркко и его сторонники выступали против каких-либо уступок в этом вопросе.
Стремясь обеспечить себе как можно более широкую поддержку, финское правительство подключило к дискуссии парламент. В целом практически все парламентские фракции поддержали линию правительства — не уступать о. Ханко (рассмотрев при этом возможность передачи нескольких островов) и согласиться на то, чтобы несколько отодвинуть границу на Карельском перешейке.
Анализ положения в стране показывал, что в своем абсолютном большинстве финское население поддерживало линию правительства. В отличие от Прибалтики левые крути (прежде всего коммунисты) не имели сильных позиций, и в этом отношении Москве трудно было рассчитывать на поддержку своей линии внутри Финляндии. В стране прочные позиции занимали социал-демократы во главе с Таннером, к которым по традиции в Москве относились крайне враждебно. В советских средствах массовой информации Таннер был постоянной мишенью для всевозможных обвинений и критики. Аналогичным было отношение и к Маннергейму, который был известен еще в дореволюционные времена, находясь на императорской службе.
Анализируя в целом позицию финских правящих кругов и учитывая, что в последующем историки (и в самой Финляндии) разделились во мнениях по вопросу об оценке действий финских политических сил накануне войны, можно, видимо, сделать следующий вывод: финские политики имели необходимый ресурс для того, чтобы продолжать переговоры в Москве, пытаясь предложить что-либо взамен о. Ханко и соглашаясь на небольшие уступки на Карельском перешейке.
Главная дилемма переговоров формулировалась в Хельсинки — «как совместить сохранение Финляндией своей независимости с требованиями России как великой державы». И в этом плане решающим для финского руководства стало опасение, что, получив стратегически важную военную базу в Финском заливе, Советский Союз будет иметь сильный рычаг дальнейшего давления на Финляндию и попытается изменить существующие в стране порядки и поставить ее в лучшем случае в зависимое от СССР положение.
Финское правительство возлагало большие надежды на поддержку других государств. Прежде всего оно обратилось к Швеции. Через два дня после приезда Паасикиви из Москвы финский президент Каллио, сопровождаемый министром Эркко, направился в Стокгольм, где прошла серия его встреч со шведским руководством. Премьер Ханссон и министр иностранных дел Сандлер заявили о моральной поддержке и о «северной солидарности». Но в конкретном плане они заявили, что «правительство должно принимать в расчет возможность германского вмешательства и что в этих условиях Швеция не может принимать решения без учета того, что происходит вне страны»[497]. Шведов больше интересовала также проблема Аландских островов. В итоге встречи в коммюнике не было упомянуто о советской угрозе Финляндии. Было сказано лишь, что Скандинавские страны должны (каждая в отдельности) отстаивать свой нейтралитет.
По ходу переговоров в Хельсинки продолжали обсуждать различные варианты и возможности. Но никаких серьезных уступок финские правящие круги делать не хотели. Тем временем в Москве на заседании 21 октября после очередного резкого обмена мнениями Молотов спросил финских делегатов: «Вы хотите найти повод для конфликта? Мы этого не хотим». В ответ Паасикиви бросил реплику: «Нам кажется, что в этом состоит Ваша цель»[498].
Было очевидно, что переговоры подошли к критическому рубежу. В этот момент финские делегаты предприняли еще один шаг. Таннер, находившийся в Москве на переговорах, решил обратиться с личным письмом к шведскому премьер-министру Ханссону — своему коллеге по социал-демократии, и 26 октября финский социал-демократический политик К. Фагерхольм вручил лично ему письмо. В нем Таннер ставил прямой вопрос: может ли Швеция обещать поддержку, чтобы остановить Россию?
Накануне получения этого письма 22 октября в шведском правительстве проходило обсуждение внешнеполитических вопросов. И главный упор в дебатах снова делался на вопросе об Аландских островах. И опять, как и ранее, шведский премьер и министр иностранных дел давали понять, что Швеция не может активно вмешиваться в советско-финские конфликтные переговоры. Они, кроме того, опасались и раскола в своем кабинете. И 27 октября Ханссон ответил на письмо Таннера, включив в него фразу: «Швеция не может, присоединяясь к защите Аландских островов, брать на себя риск оказаться включенной в конфликт с Советским Союзом… Вы не должны в ваших расчетах полагаться на шведское вмешательство»[499].
Конечно, шведские политические деятели учитывали все сложности международной ситуации. Они не хотели оказаться втянутыми в большой конфликт и надеялись балансировать между враждующими группировками. Как пишет М. Якобсон, «очевидно, Ханнсон не был убежден, что шведские интересы требуют спасения Финляндии»[500].
Как бы то ни было, но в Хельсинки стало ясным, что они не могут рассчитывать на серьезную шведскую поддержку. Финский кабинет в самом конце октября принял решение предложить Москве незначительные уступки маленьких островов, но по-прежнему отклонить главные требования Москвы. Имея широкую поддержку и в парламенте, и в стране, финское руководство продолжало рассчитывать, что в сложной международной обстановке того времени Советский Союз не решится на применение силы, рискуя оказаться в международной изоляции. Финские военные в целом довольно оптимистично оценивали готовность своих вооруженных сил к обороне и этим также стимулировали более твердую позицию политического руководства.
А в Москве решили усилить нажим на Финляндию. До этого времени ход переговоров не был известен широкой общественности, и 31 октября Молотов, выступая на заседании Верховного Совета по вопросам внешней политики, впервые дал публичную оценку советско-финским переговорам. Речь Молотова была твердой, и хотя она предназначалась для внутреннего потребления, это был и новый сигнал финскому правительству. Самим фактом обнародования своих требований Москва как бы закрывала двери для возможного отступления от своих позиций.
Советские средства информации развернули сильную антифинскую пропагандистскую кампанию. 3 ноября «Правда» писала: «Мы обеспечим безопасность СССР, не глядя ни на что, ломая все и всякие препятствия на пути к цели»[501]. Как бы отвечая Молотову, финский министр Эркко заявил также публично: «Мы не можем жертвовать основными нашими ценностями и будем защищать их любой ценой»[502].
В эти же дни третий заключительный раунд переговоров снова оказался безрезультатным. Он начался уже без участия Сталина. Выслушав финских представителей, Молотов бросил многозначительную фразу: «Мы, гражданские люди, кажется, не смогли придти к решению, теперь должны заговорить военные»[503].
На следующий день финнов снова пригласили в Кремль, и присутствовавший уже Сталин заявил: «Советское правительство единственное в мире, которое терпит независимую Финляндию. Ни царское правительство, ни правительство Керенского не терпело этого. Но советское правительство требует, чтобы его границы были бы защищены. По этим причинам проблема Финского залива является важнейшей. Советское правительство не изменит своей позиции относительно Ханко». Молотов добавил, что Финляндия может формально «отдать Ханко в концессию или в аренду, продать и сделать то, что она хочет»[504]. Паасикиви ответил: «Боюсь, Ханко не может быть отдан ни при каких обстоятельствах»[505]. На этом советско-финские переговоры завершились.
Наступил перерыв в переговорах, который породил у финских деятелей иллюзию, что ситуация как будто стабилизировалась. И
Ряд финских и западных историков высказывают и такое мнение: финские политики не хотели и боялись принять какое-либо решение. Ряд исследователей видят в этом нежелание посмотреть правде в глаза. Но существует точка зрения, что помимо действительно реальной близорукости и слабого учета ситуации было недопустимое для политических деятелей неумение строгого и, может быть, жесткого учета всех факторов. Судя по имеющимся документам, отсутствовали глубокий всесторонний анализ ситуации и разработка различных альтернатив и вариантов. Все это и влияло на ту драму, которая разыгрывалась в Хельсинки в октябре — ноябре 1939 г.