Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 14)

В заключение беседы Молотов предложил принять совместное коммюнике, устанавливающее демаркационную линию между войсками Германии и СССР вдоль рек Тисса, Нарев, Висла и Сан. Молотов признал, что линия имеет прежде всего политический характер, и поэтому должна быть принята, ее необходимо определить, а в дальнейшем путем переговоров могут последовать уточнения. Однако в любом случае она должна проходить по верховьям р. Сан[95].

В итоге всех этих переговоров и чрезвычайного упорства Москвы германское правительство пошло навстречу советским пожеланиям и согласилось с предлагаемой демаркационной линией. Соглашение между двумя странами было подписано 22 сентября. Оно устанавливало демаркационную линию по р. Тисса до ее впадения в р. Нарев, далее по р. Нарев до ее впадения в Буг и по Бугу до его впадения в р. Вислу, затем по р. Висла до впадения в нее р. Сан и по р. Сан до ее истоков[96]. В результате Москва добилась включения в советскую сферу также городов Львов и Огустоу.

Настойчивость Советского Союза и вмешательство в это дело лично Сталина показывали неординарный характер, казалось бы, рутинного вопроса о демаркации границы. Речь шла о том, что новая демаркационная линия между СССР и Германией почти полностью соответствовала известной «линии Керзона», предлагаемой британским правительством еще в 1920 г. как возможная граница между Россией и Польшей. Тогда, после поражения Советской России, часть территории по «линии Керзона» отошла от России к Польше. Возвращение к этой «естественной» границе облегчало советскому правительству объяснение своих действий в глазах мирового общественного мнения, что входило в общую стратегию Москвы в сентябре 1939 г.

Таким образом, в течение короткого времени советское правительство уже пожинало первые плоды договоренностей с Германией. Фактически без единого выстрела были возвращены исконные русские земли.

Что касается Польши, то ее судьба, конечно, была трагична. В течение длительного времени польское правительство следовало линии «на равное удаление» и от Германии и от Советского Союза. И эта политика, по мнению известного польского историка Е. Дурачинского, потерпела неудачу. Заслон в виде договоров Варшавы с Парижем и Лондоном также не сдержал агрессию, хотя обе западные державы и объявили 3 сентября войну Третьему рейху[97]. Однако, как считает Дурачинский, Польша стала первым европейским государством, которое осуществило вооруженный отпор войскам Рейха, что «расстраивало гитлеровские планы установления гегемонии в Европе, а может быть, и в мире». Конечно, автор несколько преувеличивает непосредственные последствия польского сопротивления, но оно, безусловно сыграло определенную роль в создании прецедента противодействия действиям нацистской Германии.

Принятое удовлетворяющее Москву соглашение как будто подтверждало, что она может добиваться от германского союзника того, к чему стремилась. Это усиливало в Кремле настроения эйфории и самоуспокоенности. Но оставался весьма важный и существенный вопрос о мировой реакции на события в Польше и на включение в состав Советского Союза части польских территорий.

Вступление советских войск в Польшу 17 сентября 1939 г. вызвало бурные отклики во всех странах Европы и США. Последовали статьи в газетах и журналах Англии, Франции, США, Италии, Бельгии, Швейцарии, Финляндии, Швеции и других стран. События в Польше обсуждались в парламентах, на заседаниях правительств, в дипломатических ведомствах.

Отметим сразу же одно обстоятельство. Как известно, 1 сентября немецкие войска вторглись в Польшу, и немедленно правительства Англии и Франции объявили Германии войну, опираясь в том числе и на англо-польское соглашение от 26 августа 1939 г. Однако это не повлекло за собой никаких практических шагов с их стороны. На заседании военных кабинетов Англии и Франции даже не обсуждался вопрос о возможности вооруженного вмешательства; и в последующий период в странах Антанты не было никаких перемещений вооруженных сил.

Странность подобного поведения состояла еще и в том, что фактически речь шла о начале мировой войны, и от стран Антанты можно было бы ожидать более активных действий и заявлений. Между тем начиная с 23 августа 1939 г. и в течение всего сентября западная печать и общественное мнение большее внимание уделяли характеру советско-германского пакта и перспективам поведения Советского Союза. В аналитических статьях и прогнозах первой половины сентября не раз выдвигалась возможность советско-германских договоренностей, касающихся судьбы Польши.

Анализ мировой реакции на советские действия в Польше представляет большой интерес во многих отношениях. Во-первых, он позволяет лучше понять некоторые особенности советской политики. Во-вторых, позиция официальных лиц и представителей западных стран дает возможность понять реальный смысл англо-французского курса, установить пределы их «возмущения» и готовности к активным действиям.

Итак, 17 сентября 1939 г. последовало уже упоминавшееся официальное заявление правительства СССР, и Красная Армия пересекла советско-польскую границу. И на следующий день, 18 сентября, появились первые отклики из всех стран мира. При этом разброс мнений был велик. В целом органы печати в Англии и Франции и союзных с ними держав осудили Советский Союз, обвиняя его в интервенции и т. п. Некоторые журналисты связывали эту акцию с общей сущностью «советского режима», «имперских традиций и амбиций».

Учитывая в целом отношение Запада к большевистской России, такую оценку можно было ожидать. Но более интересным моментом в этих откликах были попытки уже в первые дни найти объяснение и предсказать последствия советской акции.

Подобные нотки были замечены и в статьях лондонских газет «The Times», «The Daily Telegraph», «Manchester Guardian» и др. Лейбористская британская печать сразу же заняла прагматическую позицию. Журнал «New Statesman» поместил статью под названием «Реванш за Брест-Литовск». Обращаясь к советско-германским переговорам в Брест-Литовске, завершившимся подписанием Брестского мира в 1918 г., по которому от России были отторгнуты часть Польши, Прибалтика и др., автор даже как бы оправдывает ввод советских войск. В том же духе высказался в лондонской «Sunday Express» видный британский политик Д. Ллойд Джордж.

Разброс мнений можно было наблюдать и в газетах Франции, Швейцарии, Бельгии и других государств.

Несомненный интерес вызвало сообщение советского посла И. Майского из Лондона 21 сентября о том, что во время встречи с ним известный чехословацкий деятель бывший президент Э. Бенеш «полностью одобрил вступление Красной Армии в Польшу», по его словам, и Карпатская Украина должна входить в состав Советской Украины[98].

По донесениям советского посла в Афинах М. Г. Сергеева, «вступление советских войск в Польшу встречено в греческих правительственных кругах с удовлетворением и без всякого беспокойства»[99]. Похожую позицию заняли и правящие круги Югославии. Здесь многие вспоминали события 1914 г., когда Россия защищала сербов против австрийцев, и сейчас надеялись, что она поддержит те силы, которым может угрожать гитлеровская Германия[100].

Разумеется, подобные отклики имели большое значение для Москвы прежде всего в моральном плане. С точки же зрения политической для нее важной была реакция лидеров Англии и Франции. Формально правительства этих стран должны были дать ответ на советскую ноту, врученную им 18 сентября. В ней Москва уведомляла о решении взять под защиту население Западной Украины и Западной Белоруссии в условиях краха Польского государства. В ноте особо подчеркивалось, что Советский Союз намерен придерживаться политики нейтралитета и верности своим прежним обязательствам. Получив эту ноту, и в Лондоне и в Париже начали готовить ответ с учетом информации, поступавшей от их представителей в Москве и в других странах.

18 сентября французский посол в Лондоне Корбен сообщил в Париж, что послам Англии и Франции в Москве необходимо начать без задержки подготовку ответа Молотову, который должен быть общим по своему духу и содержанию[101].

В те же дни в Париже были получены первые донесения французских послов из других стран. Шарлеруа сообщал из Рима, что, видимо, Германия и СССР хотят создать нейтральную зону, которая отдалила бы Рейх от СССР. В то же время, по мнению посла, вряд ли есть сомнения, что Германия и Россия действуют совместно в отношении Польши[102]. По сведениям французского посла в Вашингтоне, Госдепартамент пока не дал никаких комментариев на советскую ноту[103].

20 сентября Корбен в очередной телеграмме премьеру Да-ладье обращает внимание на то место ноты, где говорится, что Советский Союз будет следовать политике нейтралитета[104].

На следующий день, 21 сентября французский посол в Москве Пайар посетил Потемкина и после беседы с ним сообщил в Париж: «Советы мало интересуются тем, чтобы уменьшить тот ров, который последними событиями был вырыт между Советами и нами». Пайар пишет также, что пока события развиваются весьма благоприятно для Советского Союза. «Сомнительно, чтобы СССР хотел бы разрыва с западными державами, но реально также и то, что СССР не будет ничего делать, чтобы рискнуть и вернуться снова к солидарности с большими обещаниями[105].