Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 16)
В следующей телеграмме Суриц пишет о ситуации в Париже: «Все сходятся на том, что демаркационная линия между советской и германской армиями в Польше крайне выгодна для СССР (это — крупнейшая победа Москвы), и не только потому, что под контроль советского оружия поставлена значительная часть Польши, но и потому, что создан заслон на наиболее вероятных путях гитлеровского наступления против СССР». Объяснение этому одно — Гитлер был вынужден отступить, чтобы развязать себе руки на западе. Одновременно с констатацией «германского поражения» заявляется, что своими действиями СССР показал свою решительность свернуть на путь защиты «национальных» и «имперских интересов» России, и это может быть полезным для Франции, поскольку создает более прочную плотину против Германии. Сейчас самое опасное для Франции, полагают многие, — создать в Москве уверенность, что занятые в Польше области (во временный характер оккупации никто не верит) СССР сможет удержать лишь в случае поражения Антанты. Поэтому рекомендуют «меньше кричать» о восстановлении Польши в прежних пределах, так как это может повлечь за собой лишь укрепление военного сотрудничества между Москвой и Берлином. Здесь исходят из того, что германо-советское соглашение пока еще локализовано одной Польшей и не возлагает на СССР обязательства поддерживать Германию в ее войне против Антанты[121].
23 сентября советский посол в США Д. С. Чувахин сообщал в Москву, что позиция США в отношении вступления Красной Армии в Польшу остается выжидательной. Госсекретарь К. Халл заявил, что правительство США еще не изучило обстановку во всех деталях в условиях, когда непосредственно заинтересованные страны еще не определили свои позиции[122]. Через неделю посол информировал Москву о пресс-конференции Ф. Рузвельта и К. Халла в связи с событиями в Польше и пакте СССР с Эстонией. Оба снова говорили о необходимости изучить ситуацию. Один из руководящих работников Госдепартамента в ответ на вопрос об оценке последних шагов СССР сказал: «Выигрывает только Сталин, и над Европой вновь нависла угроза большевизма»[123].
В подобном же духе сообщал из Лондона и посол И. М. Майский. Главное, на что в итоге решились Лондон и Париж, был упомянутый уже «вопросник», адресованный советскому правительству. Почти синхронно он был направлен из Франции и Англии, о чем, как мы указывали выше, говорилось на заседании британского правительства 10 сентября.
Итак, Майский был приглашен в Foreign Office, где Галифакс поставил ему три вопроса:
— как СССР смотрит на англо-советские отношения;
— как СССР мыслит будущее Польши, в частности, является ли нынешняя германо-советская демаркационная линия временной военной мерой или же имеет более постоянное значение.
— как СССР смотрит на европейскую ситуацию? Остаются ли в силе прежние принципы советской внешней политики (борьба против агрессии, поддержка ее жертв) или же в ней произошли существенные изменения?
По мнению советского посла, Англия встревожена нынешними отношениями между СССР и Германией и хотела бы знать, как далеко они зашли[124]. Англия думает о возможности новых контактов с СССР, но не знает, как будут встречены ее демарши.
Как мы отмечали, схожие по существу вопросы были в тот же день поставлены премьером Франции Даладье в беседе с советским послом в Париже. При этом следует подчеркнуть различия в их тональности. Даладье был более резок и очень часто его вопросы напоминали характер ультиматума[125].
После обсуждения в Москве было принято решение дать общий ответ, но с некоторой модификацией в тональности. Галифаксу Молотов сообщил следующее. По первому вопросу: Англия может начать переговоры о торговле, так как СССР остается и предполагает далее оставаться нейтральным в отношении войны в Западной Европе, если, конечно, сама Англия своим поведением не толкнет СССР на путь вмешательства в эту войну; по второму вопросу: нынешняя демаркационная линия не представляет государственной границы между Германией и СССР. Судьба будущего Польши зависит от многих факторов, учесть которые в настоящее время пока нет возможности; по третьему вопросу: советско-германские отношения определяются пактом о ненападении и двумя опубликованными коммюнике[126].
В том же духе был дан ответ Даладье и передан через посла Я. З. Сурица. При этом Молотов просил при встрече с Даладье заявить, что в Москве оскорблены тоном его вопросов, которые напоминают допрос, недопустимый обычно в отношении с равноправными государствами. Что касается существа вопросов Даладье, то он может руководствоваться содержанием ответов на вопросы Галифакса[127].
По донесениям Майского, Галифакс был не вполне удовлетворен ответами, а по вопросу о будущем Польши он дополнительно спросил советского посла, предполагает ли Москва совместно с немцами создать буферное польское государство. Английский министр поинтересовался также советской позицией в отношении Румынии и Прибалтики. Майский сослался на советскую ноту от 17 сентября о нейтралитете, которая была вручена и Румынии, и Балтийским государствам.
В последующем Майский записал в дневнике об этой встрече с Галифаксом. «Все-таки, — говорил британский премьер-министр, — я никак не могу примирить события последних недель с теми принципами внешней политики, которые были провозглашены г-ном Сталиным на последнем съезде Вашей партии»[128].
В общем плане реакция французского премьера была столь же осторожной, что видно из нескольких его телеграмм, посланных французскому послу в Рим. Главная идея Даладье состояла в необходимости быть предельно осторожным, не ставить вопросы официально и не брать на себя обязательств.
К концу сентября ажиотаж вокруг польских дел стал спадать, и в качестве некоего итога дискуссий можно привести два аналитических материала — советского посла во Франции и французского посла в Москве.
Л. С. Суриц сообщал из Парижа в конце сентября, что о восстановлении прежней Польши никто серьезно уже не думает. На Кэ д'Орсэ распространяется старая записка французского дипломата Бертелло, писавшего в конце 20-х годов, какую опасность для мира представляет присоединение к Польше украинских и белорусских областей. Зона, отошедшая к СССР, всеми знатоками в МИД Франции признается непольской территорией (за исключением Ломнии). Если смотреть с экономической точки зрения, говорил один французский эксперт, СССР ни в каком разделе Польши не участвовал. Иным было отношение к областям, которыми овладела Германия. За исключением Силезии и части Познани, их считают чисто польскими. Против сохранения этих областей за Германией (хотя бы и в форме богемского протектората) все высказываются единодушно. По-разному интерпретируется и характер соглашения о Польше: одни считают, что демаркационная линия — не граница между Германией и СССР и она не предрешает вопроса о буферной Польше. Другие имеют противоположное мнение. Проблема восстановления Польши все больше воспринимается в плане создания этнической Польши на территории, занятой сейчас немцами. Здесь для французов скрещиваются как основные, так и частные цели войны (борьба с «германской гегемонией» и восстановление Польши)[129].
Серьезная аналитическая записка была подготовлена и французским послом в Москве Ж. Пайаром, направленная в Париж. Он пишет, что политика Кремля после подписания советско-германского пакта менялась столь стремительно, что за ней едва ли возможно быстро проследить. По мнению французского дипломата, советская политика развивалась от нейтралитета к превентивным действиям и далее к националистическому и революционному наступлению. Понадобилось всего несколько недель, чтобы эти этапы были пройдены, и СССР сбросил маску даже в отношении Рейха, не боясь провозгласить свои имперские претензии. Когда было объявлено о германско-советском пакте, казалось, что решение Кремля продиктовано страхом. В дальнейшем Сталин быстро эволюционировал от идеи Польши как «тампона между Германией и Россией (по типу 1772 г.) и быстро перешел к опыту 1792 г., когда в результате раздела Польши она исчезла с европейской карты, хотя и Гитлер в одном из первых заявлений намекал на возможность мирных переговоров с ее властями. Он согласился эвакуировать население с территорий, уже занятых его войсками, и отдал миллионы европейцев Красной Армии, пустив Сталина вплоть до Варшавы.
Итак, считает Пайар, нацистские руководители, которые рассчитывали, что война позволит им завоевать жизненное пространство на Востоке, отдают теперь Восточную Европу Советскому Союзу. Великие планы Кремля находятся сейчас на пути к реализации[130].
Приведенное высказывание ясно показывает восприятие событий того времени западным дипломатом. Это тем более ценно и интересно, так как ни он, ни его коллеги не знали о существовании секретного советско-германского протокола. Несмотря на это, посол делал выводы о германских и советских намерениях.
И как бы завершая эту тему, отметим запросы в британском парламенте в связи с польскими делами, сделанные, правда, уже позднее, 18 октября 1939 г. Один из них сделал У. Черчилль: «Насколько велика польская территория, аннексированная Советским Союзом, по отношению к той, которая была передана СССР в соответствии с линией Керзона» и «что представляет собой сама линия Керзона»[131]. Вопрос был обращен к заместителю министра иностранных дел сэру А. Кадогану.