Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 12)

Что касается немецкой стороны, то и для нее вопрос о вступлении советских войск в Польшу имел в тот момент весьма важный смысл. Еще 15 сентября накануне упомянутой встречи с Молотовым Шуленбург получил секретную телеграмму из Берлина от Риббентропа. В ней сообщалось:

«Разгром польской армии быстро приближается к завершению. Мы рассчитываем оккупировать Варшаву в течение нескольких дней. Мы уже сообщали советскому правительству, что считаем себя связанными соглашением о разделении сфер влияния с Москвой и вне чисто политических операций и имея в виду будущие отношения. Из сообщений, сделанных Вам Молотовым, стало ясным, что советское правительство уже готово начать военные операции, что мы приветствуем».

Немецкий министр повторил свои прежние намеки, что задержка с советским вмешательством создает вакуум к востоку от германской зоны влияния. Немецкая сторона не собирается делать что-либо на этой территории, если этого не потребуют военные операции. И далее Риббентроп впервые поднимает вопрос о желательности опубликования совместного советско-германского коммюнике для того, чтобы, по его словам, поддержать продвижение Красной Армии.

Немецкий министр предложил свой вариант такого коммюнике. Он гласил:

«Ввиду очевидного раскола среди национальностей, проживающих на территории бывшего польского государства, Правительство Рейха и Правительство СССР считают необходимым покончить с теми нетерпимыми политическими и экономическими условиями, которые существуют на этих территориях.

Они считают своей общей задачей восстановить мир и порядок в их естественных сферах влияния и достичь этого нового порядка созданием естественных границ и жизнеспособных экономических организаций»[70].

Предлагая текст этого коммюнике, Риббентроп сослался на слова Молотова о том, что советское вмешательство имеет целью защитить украинское и белорусское население от угрозы со стороны Германии. «Действительно, — писал немецкий министр, — такое объяснение выдвигалось Москвой, видимо, конечно, в порядке зондажа. Такая формулировка, конечно, в наибольшей степени устраивала бы Москву в глазах мировой общественности, да и советского общественного мнения». Но германский министр отвергает подобный мотив, заявляя, что он «противоречит истинным немецким намерениям, которые имеют единственную цель — «реализацию хорошо известных германских жизненных интересов». Такие советские формулы противоречили бы, по мнению немецкой стороны, стремлениям к дружеским отношениям между двумя странами и представляют оба государства врагами в глазах всего мира[71].

Учитывая заинтересованность в начале советских операций, немецкий министр просит сообщить ему день и час начала наступления советской армии и выражает пожелание осуществить необходимую координацию действий военных представителей обеих сторон, предлагая начать переговоры по этим вопросам в г. Белостоке[72]. Как видим, немецкая сторона продолжала оказывать давление на Москву. Она отвергала советские объяснения о необходимости защиты украинских и белорусских земель от Германии и настаивала на начале сотрудничества военных представителей.

Совершенно очевидным были советские намерения избежать обвинений в союзе и соучастии вместе с Германией в разделе Польши. Поэтому для Советского Союза было явно нежелательно упоминание в объединенном коммюнике слов «о естественных сферах влияния» обеих стран.

На следующий день Молотов уведомил Шуленбурга о начале вступления советских войск в Польшу. В тот же день была опубликована статья в «Правде», которая служила пропагандистским обоснованием начинающихся акций.

Дискуссии между СССР и Германией вокруг советского объяснения своего вступления в Польшу продолжались в течение нескольких дней. 16 сентября на встрече с Шуленбургом Молотов сообщил, что в настоящий момент Сталин проводит совещание с военными, и после него, вероятно, уже ночью станет известен день и час советского наступления[73].

Что касается совместного коммюнике, то Молотов вообще выразил сомнение в его необходимости. Советский Союз намерен объяснить свои действия тем, что Польское государство распалось и больше не существует и что поэтому все прежние договора, заключенные Польшей, потеряли силу; что третьи страны могут попытаться использовать эту ситуацию, чтобы создать хаос, и в этих условиях советское правительство считает себя обязанным вмешаться, чтобы защитить украинских и белорусских братьев и дать им возможность мирного развития.

Молотов согласился уступить и убрать из предполагаемого советского заявления в связи с вступлением войск в Польшу те места, которые кажутся для немцев наиболее чувствительными, но в то же время просил учесть «трудную ситуацию для советского правительства». «Советское правительство, к несчастью, не видит других возможностей для мотивации своих действий, так как СССР имеет родственные обязательства перед национальными меньшинствами в Польше и должен оправдать в других странах тем или иным путем свое нынешнее вмешательство в польские дела».

В заключение Молотов поднял вопрос о судьбе г. Вильно; СССР хотел бы избежать столкновения с Литвой и просил сообщить мнение немцев о судьбе Вильно и о том, кто должен занять этот город[74].

Итак, приведенные документы показывают, что Москва не хотела выглядеть соучастником раздела Польши вместе с Германией; наилучшим объяснением своих действий она считала необходимость защиты украинского и белорусского населения[75]. При этом отправной точкой была констатация того, что Польское государство фактически перестало существовать.

Конечно, наиболее благоприятным для Москвы были бы упоминания о защите украинцев и белорусов от немецкой угрозы, но для Германии это было неприемлемо. Молотов попытался поставить под сомнение необходимость совместного коммюнике в принципе, ибо для советских лидеров было бы лучше вообще не делать никаких совместных с немцами заявлений по польским делам. Но германская сторона настаивала, и в итоге в Москве подготовили свой вариант коммюнике. Судя по запискам Шуленбурга, Сталин лично занимался редактированием документа.

17 сентября в 3 часа дня из Берлина по телефону в немецкое посольство был передан проект совместного коммюнике[76]. Это был в основных чертах тот самый проект, который упоминался выше и который уже был известен в Москве. Шуленбург передал проект Молотову на одобрение, который заявил, что он должен проконсультироваться со Сталиным. Молотов соединился со Сталиным по телефону и зачитал ему текст. Сталин заявил, что коммюнике может быть сделано, но поскольку в нем «факты излагаются слишком откровенно», он сам напишет новый проект и направит его германскому правительству.

18 сентября в 12 час. 30 мин. этот советский проект поступил в посольство и тотчас был отправлен в Берлин[77]. В тот же день из Берлина сообщили, что текст коммюнике одобрен и в таком виде оно должно быть напечатано в газетах[78]. В 2 часа ночи Берлин известил о том, что текст будет опубликован в вечерних немецких газетах[79].

Данная информация была немедленно доложена Молотову и двумя часами позднее текст коммюнике появился на телетайпах и был передан по германскому радио. В свою очередь, немцы очень интересовались публикациями коммюнике в Советском Союзе. Из посольства сообщили, что в воскресенье (а 18 сентября был выходной день) советские газеты не выходят, но заверили, видимо, после консультации с Наркоминделом, что коммюнике будет передано по советскому радио после 4 часов дня[80].

В итоге текст коммюнике, названный Шуленбургом «сталинским проектом», гласил следующее:

«Во избежание всякого рода необоснованных слухов насчет задач советских и германских войск, действующих в Польше, правительства СССР и Германии заявляют, что действия этих войск не преследуют какой-либо цели, идущей вразрез интересам Германии и России и противоречащей духу и букве пакта о ненападении, заключенному между СССР и Германией.

Задача этих войск, наоборот, состоит в том, чтобы восстановить в Польше порядок и спокойствие, нарушенные распадом Польского государства, и помочь населению Польши переустроить условия своего государственного существования»[81].

Вся история с подготовкой и публикацией советско-германского коммюнике довольно интересна. В Москве прежде всего отвергли всякие ссылки на то, что в немецком проекте обозначены «сферы интересов» двух держав; Сталин провел идею о распаде Польского государства и убедил немцев согласиться на весьма расплывчатый и общий характер коммюнике, из которого нельзя было официально сделать вывод о каком-либо соглашении между двумя державами в отношении Польши.

Затягивая с походом на Польшу, советские лидеры смогли избежать обвинений в том, что они вместе с немецкими лидерами планировали ее раздел. Москва давала понять, что действия СССР обусловлены разгромом Польши немецкими войсками, которые приближаются к линии раздела сфер интересов. И в дальнейшем они неоднократно повторяли, что Польское государство перестало существовать (подразумевалось, по вине Германии), и именно этим как бы объяснялось вступление советских войск в Польшу.

Не получив согласия немцев на упоминания о судьбе украинского и белорусского населения на территории Польши, Москва с лихвой компенсировала это содержанием своего собственного пространного заявления, опубликованного в СССР и переданного за границу, объясняющего цели и причины ввода советских войск на польскую территорию. Здесь идея этнической братской солидарности и необходимость защитить интересы украинцев и белорусов разъяснялась подробно и пространно; собственно, она была в центре заявления СССР. И хотя, учитывая немецкие резкие заявления, в Москве не решились даже намеком упоминать о необходимости защиты украинцев и белорусов перед лицом немецкого наступления, при желании такой вывод можно было бы сделать из объяснения причин советской военной акции.