Александр Чубарьян – Европа нового времени (XVII—ХVIII века) (страница 93)

Повсеместно развитие мануфактуры происходило в условиях постоянно возникавших противоречий. Из-за недостаточной емкости внутреннего рынка и зависимости от внешней торговли мануфактура не могла обходиться без государственного покровительства. Ведь было достаточно малейших перемен в других странах, чтобы она оказалась вытесненной с мирового рынка. Вместе с тем распространение в XVIII в. рассеянной мануфактуры в деревнях привело к тому, что она успела срастись с жизненным укладом огромной массы людей. По одному этому ни одна страна не могла осмелиться ставить на карту существование мануфактуры, тем более что она являлась одним из важнейших объектов налогового обложения и ее продукция была необходима для армии и флота. Однако государственные меры, даже формально направленные на защиту мануфактуры, оказывались нередко безуспешными, как при попытках ограничения цехов, или даже давали эффект, противоположный ожидаемому.

Абсолютистские государства финансировали создание государственных или смешанных (при участии частного капитала) централизованных мануфактур, шли на субсидирование отдельных предприятий, не принадлежавших казне, ограждали мануфактуры протекционистскими тарифами от иностранной конкуренции и т. д. Порой при этом абсолютистские правительства руководствовались не экономическими соображениями, а мотивами престижа, как это было при приобретении фарфоровой мануфактуры в Севре. Некоторые из этих мероприятий и в XVIII в. приводили к определенному успеху. Государственные субсудии способствовали распространению шерстяной промышленности в сельских районах Южной Франции, что компенсировало начавшийся упадок таких старых центров, как Реймс, Лилль, Амьен. Темпы роста шерстяной промышленности Лангедока составляли в 1715–1763 гг. 4,2 % в год. Вывоз шерстяных изделий из Южной Франции на протяжении первой половины XVIII в. увеличился в 5 раз. Французские ткани стали успешно конкурировать с английскими на рынках Северной Африки и Леванта. Общий подъем производства, особенно после 1720 г., благоприятно сказался и на положении некоторых районов шерстяной промышленности Северной Франции.

Во Франции, несмотря на цеховые стеснения, лишь отчасти ликвидированные после эдикта 1762 г. о свободе промысловой деятельности в деревнях (вместе с тем существовало немало отраслей в городах, свободных от цеховой регламентации), развитие мануфактуры шло весьма быстрыми темпами. Число лиц, занятых промышленным трудом, по некоторым, может быть преувеличенным, подсчетам достигло примерно 9 млн человек, т. е. примерно трети всего населения Франции. Крупными центрами мануфактурного производства стали Лион, Сент-Этьен, Руан, Седан, Каркассон. Мануфактура прочно утвердилась, помимо шерстяной промышленности, в льняной, хлопчатобумажной, кожевенной, железоделательной, свечной, фаянсовой и многих других отраслях производства. Мануфактурное производство достигло зрелости в национальном масштабе, развиваясь в рамках капиталистического уклада феодальной страны. Однако это был единственный пример достижения зрелости в феодальный стране, и оно не сопровождалось заметными попытками перехода к машинному производству, которое было несовместимо с сохранением старого режима.

Вместе с тем препятствия для совершенствования мануфактуры в Англии были сведены к минимуму, вполне совместимому с ее интенсивным развитием. Борьба городов, обладавших цеховым корпоративным строем, против учреждения мануфактур не могла воспрепятствовать образованию их в морских гаванях и внутри страны во всех новых пунктах, находившихся вне контроля старых городов. Правда, и эти пункты часто были во владениях крупных лендлордов, требовавших высокую ренту и вмешивавшихся во многие стороны жизни нарождавшихся промышленных центров. Все же подобные помехи были несравненно меньше, чем те рогатки, которые создавались сохранением феодально-абсолютистского порядка.

Преодоление таких преград происходило в немалой степени благодаря обратному влиянию самого развития мануфактурного производства. Особое в этом отношении положение раннебуржуазных стран было осознано современниками. Адам Смит отмечал, что после 1688 г. «в Великобритании промышленности совершенно нечего опасаться; если она и не пользуется полной свободой, то тем не менее так же или более свободна, чем в любой другой части Европы».

Однако и Англии потребовались десятилетия, чтобы создать социально-психологический климат, благоприятствовавший крупным вложениям в промышленность. Свободные капиталы имелись в наличии задолго до того, как их стали широко инвестировать в мануфактурное производство. В эпоху реставрации Стюартов за три дня удалось не только собрать по подписке, но и превысить намеченную сумму в 2 млн ф. ст. для основания Новой Ост-Индской компании. А 80 лет спустя успешно действовавшая фирма Болтона и Уайта, производившая паровые двигатели, едва не обанкротилась, так как не получила кредит всего в несколько тысяч фунтов стерлингов. На протяжении всего XVIII в. мануфактуристы не могли соперничать по размерам капитала с финансистами и купцами. Исключения — вроде семьи Кроули, которая владела железоделательными мануфактурами в Мидленде (средних графствах) и капитал которой в 1720-е годы достигал четверти миллиона фунтов стерлингов, — лишь подтверждают правила (часто условием успеха являлось то, что купец и мануфактурист были объединены в одном лице). Положение менялось постепенно. В середине XVIII в. известный литератор С. Джонсон писал: «Наше время помешалось на нововведениях». В 1754 г. в Англии было создано «Общество поощрения искусств, мануфактур и торговли». Постепенно вера в технический прогресс, столь характерная для общественной мысли эпохи Просвещения, стала немаловажным фактором, способствовавшим притоку капиталов в промышленность.

Большое значение имели и те изменения, которые претерпела банковско-кредитная система. В Англии в XVII в. функции банкиров выполняли ювелиры, золотых дел мастера. Даже в конце века преобладали ссуды земельным собственникам на непроизводительные цели. По свидетельству Д. Норта, автора «Трактата о торговле», опубликованного в 1691 г., только десятая часть денежных ссуд под проценты доставалась купцам и предпринимателям. Создание в 1694 г. Английского банка послужило толчком к изменениям в кредитной сфере. На протяжении XVIII в. происходило заметное удешевление кредита. В Голландии он временами — как это было, например, в 1737 г. — предоставлялся из 1–2,5 % годовых. В наиболее развитых странах к 70-м годам XVIII в., по свидетельству А. Смита, уровень процента, требовавшийся за ссужаемый капитал, снизился с 10 и более до 2–4 и во всяком случае не превышал 6 %. Вместе с тем даже в Англии в течение всего столетия золото в обращении — особенно в провинции — еще полностью преобладало над банкнотами. Лишь в 20-е годы XVIII в. в Англии финансистов наряду с их прежним названием «ювелиров» стали именовать «банкирами». В начале следующего столетия известный публицист У. Коббет писал, что некоторые люди еще помнят время, когда торговец или фермер никогда в жизни не видели ни одной банкноты. При этом дело шло о банкнотах Английского банка. Банкноты местных банков вообще не были известны.

Англия обгоняла по развитию своей банковской и кредитной системы, а также страховых компаний другие страны. Правда, и в них наблюдались определенные сдвиги. Успех Английского банка вызвал подражания. Правительства ряда европейских государств приняли меры к созданию в своих столицах центральных банков. В 1706 г. возник Венский городской банк, в 1736 г. — банк в Копенгагене, в 1765 г. — в Берлине. Амстердам сохранял роль крупнейшего инвеститора капитала за рубежом. По подсчетам современников, голландские капиталовложения в Англии в 1737 г. составили 11 млн, а в 1776 г. достигли 59 млн ф. ст. Во Франции медленные темпы развития кредитных учреждений несколько ускорились лишь в десятилетие, предшествовавшее 1789 г. Банкиры Женевы, Цюриха и Берна, связанные с испанскими портами, куда доставлялись благородные металлы из американских колоний, играли в силу этого особую роль в международных финансах.

XVIII столетие было веком торговли. Интенсивный рост внешней торговли, о котором пойдет речь ниже, не должен заслонять менее впечатляющее увеличение торговли внутренней, происходившее несмотря на множество стесняющих ее препятствий. Развитие внутренней торговли, как правило, не фиксировалось никакой статистикой, поэтому невозможно привести цифры, которые хотя бы приблизительно свидетельствовали об ее возрастании. Однако самые разнообразные источники говорят о повсеместном росте местных и областных рынков, что отражало крайне неравномерное в разное время и в разных районах Европы усиление позиций буржуазного уклада.

Первые две трети XVIII в. были временем более быстрого развития внешней торговли по сравнению с развитием мануфактуры, которая к тому же первоначально в Англии и во Франции (в отличие от Италии, Фландрии и в значительной мере Голландии) была в большой степени ориентирована на внутренний рынок. Это, однако, не означало, что спрос на мануфактурные изделия постоянно превышал предложение — в большинстве случаев дело обстояло как раз наоборот. Благодаря увеличению ввоза в страны-метрополии колониальных продуктов и их реэкспорта в другие государства внешняя торговля по темпам роста значительно опережала промышленность.