Александр Чубарьян – Европа нового времени (XVII—ХVIII века) (страница 109)

Во второй «зоне» данного региона, куда входили принадлежавшие Османской Порте южнославянские земли (Болгария, Босния, Сербия и др.), Албания и Греция, мы можем также наметить несколько основных особенностей со-цнального и экономического развития, хотя здесь аналогичным образом прослеживаются не менее резкие локальные различия либо различия в темпах развития. Так, говоря о положении в деревне, мы можем отметить продолжение процесса создания позднефеодальных форм земельной собственности — так называемых читлуков, или чифлнков (в югославской литературе этот процесс получил название «почитлученья»), причем образование этих читлуков протекало по-разному в отдельных провинциях Османской империи: в некоторых районах Болгарин их число резко увеличилось (как и их размеры) во второй и последней трети века, а в Албании и Сербии это имело место во второй половине столетия. Новый господин — чифликчия (или читлук-сахибия), которым обычно оказывался крупный феодал, откупщик или чиновник, — захватывал государственные и крестьянские земли, превращал крестьян в бесправных арендаторов или батраков, создавал иногда доменнальную запашку (возделывая ее нередко с помощью наемных рабочих) и зачастую превращал свой чнфлнк в крупное товарное хозяйство, производившее для продажи зерно и другие продукты земледелия. В деревне появлялись уже и новые сельскохозяйственные культуры, в известной мере возрастала товарность производства, взаимосвязанная с ростом городов и торговли и способствовавшая выделению сельской верхушки, зарождавшейся сельской, торгово-ростовщической буржуазии. Так, заметно увеличивалась эта сельская буржуазная верхушка в Северной Сербии (Смедеревскнй пашалук), где ее обогащению и укреплению заметно способствовали подъем скотоводства и наличие надежного рынка сбыта в австрийских владениях.

Важной чертой экономического и социального развития османских владений на Балканах в XVIII в. был достаточно быстрый и почти повсеместный рост городов, внешней и внутренней торговли, местного ремесла, который был особенно заметен в Болгарии и отчасти в некоторых районах Албании. В рамках Османской империи Болгария стала тогда одной из наиболее экономически развитых провинций, что было вызвано подъемом местных ремесел, их специализацией, укреплением их центров в небольших городках (с болгарским населением) по склонам Стара-Планнны и Средна-Горы (таковы Габрово, Копривщица, Панапориште и др.). Аналогичные процессы протекали и в других провинциях балканских владений Порты. Например, в албанском г. Эльбасан было тогда до 30–40 эснафов (цехов), объединявших ремесленников разных специальностей, в г. Воскопоя — до 50 эснафов. Во второй половине XVIII в. оживление внешней и внутренней торговли было связано не только с расцветом многих городов, появлением крупных ярмарок, но и с активностью балканских купцов за пределами Османской империи.

В балканских городах появляется прослойка богатых купцов и ремесленников — греков, болгар, албанцев, влахов. Их роль особенно заметна в Софии, Пловдиве, Дурресе, Воскопое, Монемвасии, Салониках, Русе и других городах, на Узунджовской ярмарке, получившей большую известность с 30-х или 40-х годов этого века. Правда, большинство ремесленников еще и во второй половине столетия работали по заказам в своих или арендованных мастерских, но уже в конце века начинает возникать рассеянная мануфактура. Разумеется, в балканских владениях Порты мануфактур было гораздо меньше, нежели в рассмотренной выше первой «зоне», однако и в этом случае необходимо отметить появление первой в болгарских землях мануфактуры (шелковой) габровского купца Христо Раднчкова, а в Греции (Амбелакня в Фессалии) — бумажной мануфактуры, которая была разорена в начале XIX в. английской конкуренцией. Вполне понятно, что зачастую местные купцы и предприниматели не рисковали конкурировать с товарами и купцами западноевропейских стран, превращаясь нередко в их компаньонов, посредников и факторов — иными ело-вами, в компрадорскую прослойку зарождавшейся местной буржуазии города и деревни.

Наконец, рассматривая основные особенности экономического и социального развития славянских и других балканских стран, мы можем отметить, что итогом протекавших в XVIII в. процессов было постепенное нарастание глубоких противоречий между османской военно-феодальной системой и боровшимися за свое освобождение южнославянскими народами, греческим народом, во главе которых закономерно (в силу приобретенных социальных позиций) стояла зарождавшаяся славянская и греческая буржуазия. Вполне понятно, что мусульманское население балканских провинций (турки, боснийцы, албанцы) вовсе не было однородным, но дифференциация в их среде может быть нами прослежена лишь на гораздо более скупом материале источников. Бесспорно преобладание в их среде крупнейших феодалов (турецких, боснийских, албанских), не вызывает сомнения и наличие купцов-мусульман, беднейшего и зажиточного крестьянства, однако проследить социальную динамику внутри этой мусульманской общности нам еще пока не всегда удается.

Оценивая в целом социальное и экономическое развитие славянских и балканских народов в XVIII в., необходимо учитывать, что подавляющее большинство этого населения находилось в условиях инонационального и иноверного гнета, т. е. отсутствия самостоятельной государственности, и данное обстоятельство для названных выше процессов имело огромное значение.

Глава 5

ЕВРОПЕЙСКОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ

Период в истории Европы, хронологически заключенный между буржуазными революциями в Англии и Франции, ознаменован становлением, расцветом и кризисом того комплекса идей, общественных настроений, форм исторического поведения и культурных предпочтений, которые вошли в память человечества под именем просветительских.

Просвещение — именно это слово стало в немалой степени определяющим не только для последующей оценки, но и для самооценки всей рассматриваемой эпохи. «Дух Просвещения», однако, оказался таков, что стал не только важнейшей характеристикой этой эпохи, но и существенно перекрыл ее хронологические и социально-исторические рамки, обрел статус одной из значительнейших общечеловеческих ценностей.

Практически все политические и идеологические течения, возникшие в последующие времена, так или иначе наследовали Просвещению — притом не только тогда, когда рассматривали себя программно, в качестве наследников просветителей, но и когда, не менее программно, от этого наследия отказывались.

Не будет преувеличением сказать, что вопрос о Просвещении и просветительстве остается пробным камнем для всякого направления общественной мысли, для всякого культурно-исторического движения, художественного течения.

Связь может быть явной и неявной, прямой и косвенной, полемически заостренной или (вольно или невольно) глубоко скрытой. Однако в любом случае связь существует и касается жизненно важных проблем социальной и духовной истории.

Просвещение само остро ощущало свое особое место в историческом процессе, в определении человечеством своего отношения к прошлому и в ориентации на будущее. На излете самой эпохи была дана ее итоговая оценка таким авторитетным автором, как И. Кант. «Просвещение — это выход человека из состояния своего несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине. Несовершеннолетие есть неспособность пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-то другого. Несовершеннолетие по собственной вине — это такое, причина которого заключается не в недостатке рассудка, а в недостатке решимости и мужества пользоваться им без руководства со стороны кого-то другого. Saperu aude! — имей мужество пользоваться собственным умом! — таков, следовательно, девиз Просвещения»[115].

Цитированная только что статья «Ответ на вопрос: что такое Просвещение?», датируемая 1784 г. и прямо примыкающая к другой кантовской работе, носящей не менее знаменательное название — «Идея всеобщей истории во всемирногражданском плане», сразу же вводит в наше рассмотрение коренные идеи и принципы эпохи, в то время, как многим казалось, еще процветавшей, но уже уходившей, уже осмысливавшейся критически во всем богатстве ее накопления и нереализованных замыслов. Добавим тут же, что, пожалуй, ни одна из важнейших эпох в европейской истории не пострадала столь решительно в последующей историографии, как Просвещение. Слишком много накопилось общих мест, трактующих «ограниченность просветительства», по-школярски бойко суммирующих то, что Просвещение «не поняло», «не смогло правильно интерпретировать».

И тут тоже необходимо проблемное замечание общего порядка, выявляющее особый смысл и особое место той итоговой самохарактеристики «века Просвещения», которая исходила от Канта. Просветителям нередко вменяют в вину, не всегда безосновательно, то, что их исторический оптимизм легко был способен трансформироваться в своего рода историческое самодовольство, в поклонение «линейной» схеме исторического процесса (и соответственно прогресса), причем на вершине этой восходящей линии обнаруживается не что иное, как «текущая действительность». К тому же законы этого наличного мира, признаваемого «лучшим из миров», то и дело подверстываются под умозрительно сконструированный канон если не достигнутого, то достигаемого сейчас, сию минуту путем последовательного осуществления неких «правильных» установления, просветителями же предложенных, у просветителей заимствованных, с просветителями согласованных.