Александр Черкас – Рога и копыта (страница 9)

Я отшатнулся от ниши, как от раскалённого железа. Адреналин выветрился, оставив после себя ледяную, солдатскую ясность. Отполз от ниши, встал, отряхнулся. Взгляд в последний раз скользнул по мерцающему в глубине силуэту. Пусть лежит. Пусть его ищут другие искатели приключений, маги или следующие посланцы Гаапа. У них, возможно, есть время и средства. У меня – нет.

Я выбрался из часовни через ту же брешь. Ночной воздух ударил в лицо, пахнущий свободой, а не смертью. Я пробежался до лощины где оставил лошадей, вскочил на коня и пришпорил его, не оглядываясь.

Сзади, среди развороченных могил, часовня погружалась обратно в молчание и мрак, храня свою тайну. А я скакал прочь, и в этом бегстве не было трусости. Была профессиональная оценка рисков. Я не герой, бросающийся на амбразуру. Я – солдат, который отступает с поля боя, чтобы сохранить себя для следующих сражений. Самое ценное, что у меня есть, – это моя жизнь и моя свобода. И я не собирался разменивать их на блестящую безделушку в смертельной ловушке.

Путь был долгим, и на нём наверняка найдётся что-то полезное. Что-то, за что не придётся платить такой ценой. А пока что я вёл за собой двух лошадей, в кармане у меня позвякивала пара серебряных монет, а в груди тянуло на северо-запад. Этого было достаточно. Более чем достаточно.

Я скакал до тех пор, пока краешек неба на востоке не начал сереть, предвещая рассвет. Мой внутренний компас, словно живое существо, тоже уставал – его тяга становилась тупой, фоновой, требуя паузы. Дальше идти при свете дня было безумием. Я – существо, которому подарили зрение во тьме. Значит, мой путь – ночь.

Я свернул с едва заметной лесной дороги, углубившись в чащу. Мое новое зрение превращало лес из страшного тёмного места в сложный, но читаемый чертеж. Я видел сплетение корней под слоем хвои, плотные заросли, сквозь которые не пробраться, и наконец – то, что искал: небольшую сухую поляну на склоне холма, прикрытую с одной стороны скальным выступом, а с других – старыми елями. Идеальное укрытие. Следов человека – сломанных веток, кострищ – не было.

Я спешился, снял с коней поклажу. Работа закипела сама собой.

Я вывалил на землю всё, что набрал у стражников. Это оказалось куда ценнее, чем я думал.

Маленькая походная палатка из промасленной кожи – тесная, но для одного в самый раз.

Шерстяное одеяло, грубое, но тяжелое и теплое.

Железный котелок, закопченный до черноты.

Мешочек с крупой и солью.

Огниво и трут – вот это было главным.

Немного вяленого мяса, завернутого в тряпицу.

Я собрал сушняк – в моем зрении сухие ветки светились блеклым серым, в отличие от сырых, темных. Развел небольшой, аккуратный костер в ямке между камнями. Действия были медленными, методичными. В них была странная, почти медитативная ясность. Я набрал воды из лесного ручья и поставил греться котелок.

Когда вода закипела, я насыпал крупы, бросил щепотку соли и разорвал полоски мяса. Запах, который пополз по поляне, был невыразимо чужим и в то же время безумно желанным. Не сера, не гниль, не кровь. Зерно. Трава. Дым. Простая еда. Желудок свело от спазма.

Я ел, сидя на корточках у огня, черпая густую похлебку прямо из котелка куском хлеба. Она была горячей, соленой, грубой. Это было лучше любой пиршественной снеди в пиршественных залах Ада, о которых я только слышал. Я ел, не торопясь, ощущая, как тепло расходится по телу, вытесняя остатки ночного холода и адреналина.

Закончив, я тщательно засыпал костер землей и пеплом, размазав следы. Старый солдатский принцип: уходя, оставляй так, будто тебя не было. Палатку поставил в самой тени скалы, входом к лесу, чтобы видеть приближение незваных гостей.

Перед тем как залезть внутрь, я замер на мгновение, глядя на свой новый лагерь. Две привязанные лошади жуют траву. Палатка. Сверток с вещами. За сутки из обреченного трупа в зловонной жиже я превратился в путешественника. В беглеца с запасами. Это был прогресс.

Я забрался в палатку, завернулся в одеяло. Внутри пахло кожей, дымом и мокрой шерстью. Было тесно, душно и непривычно тихо. Ни воя ветра в ущелье Бездны, ни храпа соседей по казарме, ни стона раненных. Только шелест листьев над головой и далекий крик какой-то ночной птицы.

Я лежал, глядя в темноту потолка, а усталость накрывала меня тяжелой, теплой волной. Это была не демоническая усталость после марша. Это было человеческое истощение – глубокое, тотальное, требующее капитуляции.

И сон, беспамятный и без сновидений, поглотил его целиком. На поляне воцарилась тишина, нарушаемая лишь пофыркиванием лошадей. Первый день его новой жизни, жизни человека, подошел к концу. Впереди была только ночь и долгая дорога.

Я проснулся от звука. Не от треска ветки или ржания коня. От смеха. Высокого, звонкого, человеческого. Женского.

Ледяной штырь страха вонзился мне под ребра. Опять. Они нашли. Инквизиторы. Охотники. Адреналин ударил в виски, смывая остатки сна. Я замер, не дыша, слушая. Смех повторился – беззаботный, радостный, совсем не похожий на хриплое веселье солдат в казарме.

Я осторожно, как учили при ночных вылазках, отогнул край палатки и выглянул.

Внизу, метрах в тридцати под склоном холма, серебряной змейкой вилась небольшая лесная река. На отмели, на корточках, стояли две девушки. Они полоскали в воде белье, что-то болтая и смеясь. Их лица, даже с такого расстояния, казались молодыми, без морщин заботы или страха. Одна из них плеснула водой на другую, та вскрикнула и рассмеялась.

А чуть выше по течению, на небольшом глубоком плёсе, была третья. Она купалась. Вода доходила ей до груди. Свет утреннего солнца, пробиваясь сквозь листву, играл на её мокрых плечах и распущенных темных волосах. Она подняла руку, откидывая волосы со лба, и этот простой, естественный жест на мгновение парализовал меня.

Я никогда не видел обнаженную самку человека. В Бездне были суккубы – идеальные, ядовито-прекрасные, опасные. Их красота была оружием, а желание к ним – смесью страха, голода и мазохизма. Это было другое.

Здесь не было ни магии, ни угрозы. Только живая плоть. Хрупкая. Уязвимая. Кожа, гладкая и светлая, в отличие от чешуи, шерсти. Изгибы тела были мягкими, округлыми, лишенными хищной угловатости моих сородичей.

И внутри меня что-то дернулось. Не просто взгляд зацепился. Это было гораздо глубже.

Сначала – демонический оскал. Мгновенная, животная оценка: добыча. слабая. близко. По спине пробежал знакомый холодок охотника. Пальцы сами сжались, будто ища рукоять меча. Это была реакция машины для убийства, которой меня растили.

Но следом, нахлынув поверх, пришло другое. Горячее. Смутное. Человеческое. Не желание поймать и разорвать. А… желание. Простое, мучительно-конкретное. Неосознанное влечение к теплу, к этой хрупкой жизни, к её беззащитности. Оно обожгло меня изнутри стыдом и силой, от которой перехватило дыхание. Мое новое тело отзывалось на то, что видели новые глаза. И это было ужасно.

Я отпрянул назад, в темноту палатки, прижав ладони к лицу. Сердце колотилось как бешеное. Это был не страх. Это была паника от самого себя. От этого клубка противоречий внутри: солдата, демона, зверя и теперь – чего-то ещё.

Они в километре от деревни. Простые служанки или крестьянки. Они не знают, что тут кто-то есть. Они не опасны.

Но я был опасен. Для них. Мое присутствие здесь, мой взгляд – уже было нарушением, угрозой. Если они увидят меня – поднимут крик. Придут мужчины с вилами и косами. Или, что хуже, кто-то догадливый пошлет весть инквизитору про «странного мужика, шныряющего в лесу».

А еще хуже… если я себя не контролирую. Если этот странный, чужой позыв окажется сильнее разума.

Я сидел, скованный, слушая их смех. Он резал слух. Не потому что был неприятен. Потому что он был символом всего, чего у меня никогда не было и не будет. Беззаботности, доверия к миру, простой радости от воды и солнца. Всего, что было теперь для меня ядом и запретом.

Сухари и последние крошки вяленого мяса я съел всухомятку, не вставая с места в укрытии скалы. Котелок, закопченный и липкий от остатков каши, я так и не помыл. Сполоснуть его в ручье означало выйти на открытое место, спуститься к воде, где ещё могли остаться следы или, того хуже, вернуться те самые девушки. Риск ради чистоты? Глупость. Я стер остатки еды пучком мха и сунул котелок в мешок.

Сбор лагеря занял минуты. Действия были отработаны до автоматизма: свернуть палатку, увязать в тюки, проверить подпруги. Ничего не забыть, ничего не уронить, не оставить следов. Пока я работал, солнце скатилось за лес, и длинные синие тени поползли по поляне. Вечерело. Время моего племени. Время теней.

Я в последний раз обошел место стоянки. Ни тлеющих угольков, ни обломанных веток, ни отпечатков сапог на мягкой земле у реки. Будто здесь никого не было. Будто я и вправду призрак. Это было правильно. Это было безопасно.

Я вдел ногу в стремя и тяжело взгромоздился в седло. Лошади, отдохнувшие и наевшиеся свежей травы, нетерпеливо перебирали копытами. Им тоже было пора в дорогу.

Я тронул поводья и вывел их из-под сени деревьев на старую, забытую тропу. Компас в груди, дремавший днем, снова ожил, его тяга стала отчетливой, словно холодная рука, берущая за шиворот и мягко, но неумолимо тянущая на северо-запад. Путь лежал вдоль реки, потом – в горы, туда, где, по ощущениям, ждал первый алтарь.