Александр Черкас – Кровь Демона (страница 3)

Она откинулась назад, сложив руки, и её взгляд снова стал оценивающим, но теперь в нём читалось не подозрение, а расчёт.

— Ладно, чужеземец с дурной репутацией и интересной био-магической сигнатурой. Твоя первая точка — здесь. И она же — моя проблема. У нас есть общий интерес. Я знаю что это. Примерно. И я знаю, как это можно попытаться убить, в теории. Но мне нужны руки, ноги и та самая аномальная стойкость, которая тебя сюда привела. А тебе, чтобы двигаться дальше по твоему весёлому списку, нужно сначала вычеркнуть этот пункт. — Она улыбнулась. Улыбка была тонкой, без тепла, но с твёрдой решимостью.

— Похоже, мы заключили сделку, даже не обсуждая условия. Классика.

—Источник этой падали — на окраине. Старый храм, заброшенный еще до того, как мой дед родился. Но никто не может подойти близко. Воля испаряется, как спирт на раскаленной сковороде. Люди просто… садятся у порога храма и ждут, пока их сожрут твари. Я пыталась подойти. Не вышло. Воля тает, как воск рядом с огнём. Это не физическое воздействие — это прямое пожирание психической энергии. Магические щиты бесполезны, они лишь дают пищу. Нужна либо абсолютная пустота, либо… — её взгляд снова скользнул по мне, — абсолютная иная природа. Вроде твоей.

— Вот моё предложение. Переночуй здесь. Завтра утром сделай заход к храму. Ты идешь туда. Смотришь, что за дерьмо там завелось. И пытаешься это дерьмо прибить, закопать или уговорить уйти — мне всё равно. Хотя бы прощупай оборону. Вернись и расскажи. А я дам тебе все что в моих силах. Настоящие свитки и элексиры, не ту хрень, что продают на рынке. А те которые реально работают. Когда я вернулся к своему коню, привязанному у края дороги, с ним уже было неладно. Он не ржал, не бил копытом. Он стоял, опустив голову, и смотрел в одну точку перед собой. Его глаза, обычно такие живые и настороженные, были пустыми и мутными. Я попытался взять его под уздцы — он не сопротивлялся, но и не подчинялся. Просто стоял, как тяжёлый, тёплый мешок с костями.

Я повёл его к конюшне, подталкивая плечом. Он шёл, спотыкаясь, абсолютно пассивный.

— Не реагирует, — сказала Ильза, увидев его. Она вышла на крыльцо, и её лицо не выразило ни удивления, ни жалости. — Я же говорила. Теперь он не боится. Не хочет. Не существует. Просто мясо, которое ещё дышит.

Она была права. Конь больше не реагировал ни на мой голос, ни на шлепок, ни на протянутую к его морде руку. И тогда он сам, без всякой команды, медленно и величаво, как кортеж призрака, тронулся с места. Он пошёл в город по главной улице, прямо по центру дороги. Я крикнул, схватился за повод — он просто тащил меня за собой, не обращая внимания, с той же каменной, безразличной медлительностью. У городских ворот я отпустил руку. Смотреть на это было невыносимо.

Я наблюдал, как его силуэт удаляется по пустой улице, пока он не скрылся в серой дымке, висящей над городскими кварталами.

Вернувшись увидел как Ильза разогревает какую-то густую похлёбку из своих запасов. Затем молча налила две миски.

— Ну что, — сказала она, не глядя. Ложка звякнула о край миски. — Понял, наконец? Нет тут никакой разницы. Никакой избирательности, никакой высшей цели. Тупая, всепожирающая дрянь. Как ржавчина. Как огонь. Берёт что ближе — человека, коня, пса, крысу. Всё превращает в дерьмо.

— Да гори они огнём, твои деньги, — отрезала она, ставя передо мной миску. — И мои тоже. Здесь теперь только две ценности — то, что у меня и тебя в черепе. Всё остальное — расходный материал. Садись, ешь, завтра с утра пойдёшь смотреть на эту падаль вблизи.Я стоял в дверях сжимая Вехоход и глядя на пустое место у плетня, где только что стоял конь. Теперь там была лишь вмятая в грязь подкова. — Мои деньги и имущетво, — пробормотал я в пустоту.

— Я тут полторы недели на пайке из каши с вяленым мясом и собственными мыслями, — сказала она садясь напротив.

И понеслось. Сначала осторожно, о работе: о неудачных формулах, об особенностях гнили, о том, как она пыталась классифицировать штаммы. Потом — сбивчивее, личное: об Академии, о интригах, о том, как её исследование некромантических аномалий считают «мрачным» и «неженским». Ей было около тридцати, но в тусклом свете масляной лампы, с распущенными чёрными волосами, падавшими на плечи, она казалась и моложе, и старше одновременно — уставшей девчонкой и умудрённой, израненной цинизмом женщиной.

— А ты знаешь, что такое пачули? — вдруг спросила она, подперев щеку ладонью. — Я читала, их где-то на юге выращивают. В её жестах, в том, как она наклонялась через стол, чувствовалась давно подавляемая потребность в контакте.

И когда её рука, поправляя волосы, случайно коснулась моей, лежащей на столе, она не отдернула её. Замолчала. Её пальцы остались лежать в сантиметре от моих пальцев. Вопрос висел в воздухе, тёплый и неловкий.

Я отстранился. Поднялся, унёс свою миску и поставил на стойку трактирщика. Звук посуды в тишине прозвучал оглушительно громко.

— Я пойду наверх. Посплю, — сказал я, не глядя на неё. — Завтра надо идти к храму.

За спиной воцарилась тишина. Потом раздался её голос, снова ровный, профессиональный, но с новой, еле уловимой хрипотцой.

— Вторая дверь по коридору свободная комната. И… не стоит опасаться. Эта тварь — не хищник в обычном смысле. Она убивает только безвольных, тех, кто уже сдался.

Я кивнул, не оборачиваясь, и стал подниматься по скрипучим ступеням.

Утром я проснулся от пения Ильзы, низкого, грудного, нестройного, но удивительно чистого по звучанию.

Я кивнул, хотя она этого не видела. Позавтракали тем же, что было на ужин — густой похлёбкой.Я спустился вниз. Ильза стояла у стола, перебирая склянки и напевая какую-то странную, заковыристую мелодию, больше похожую на заговор, чем на песню. — Не спится? — пробормотал я. — Я этой ночью почти не спала. Тревожно на душе. Я живых людей уже вторую неделю не видела. — Будь пожалуйста внимательным. И не пытайся быть героем. Герои здесь просто удобряют почву.

— Постараюсь.— Увидишь что-то новое — запомни. Детали. Это важно.

Выйдя на центральную улицу, я окунулся в атмосферу, где жизнь и смерть смешались в единую, липкую субстанцию. Дома стояли серые и покосившиеся, окна их походили на слепые глазницы, не отражающие ни солнца, ни надежды. Стены были влажными от постоянной сырости и покрыты черными, как обугленное дерево, пятнами «магической гнили».

Вонь стояла невыносимая — смесь гниющей соломы, застарелого пота и того специфического, кислого запаха безнадеги, который ни с чем не спутаешь. Люди сидели на корточках у стен, пустые, словно из них вынули все внутренности, оставив одну оболочку. Глаза их были синими точками без жизни, а по коже расползалась та самая гниль. Никто не кричал, не плакал, не смеялся — они потеряли волю к жизни, самое главное, что отличает человека от трупа.

Я остановился в тени высокого здания, наблюдая за этим парадом мертвых при жизни. Сконцентрировал свой взгляд, активируя свое внутреннее чутье, дар Древнего Бога, что смешался с моей демонической кровью. Мир вокруг на мгновение исказился, став отчетливее, линии магии проступили, словно вены на коже.

В обычных людях я видел тусклые, мерцающие огоньки жизненной силы. Но здесь... здесь эти огоньки были похожи на оплывшие свечи на ветру. Магическая гниль выглядела как черные, маслянистые щупальца, обвивающие их тонкие сущности, медленно, с методичной жестокостью высасывающие из них волю и дух. Чем чернее были пятна на коже, тем тусклее был огонек жизни.

Я видел, как эта скверна тянется тонкими нитями в сторону окраины города, к старому заброшенному храму. Источник фонил грязной, неестественной энергией, которая искажала само пространство, делая его похожим на раскаленный воздух над костром.

Посередине улицы, по которой я шел, медленно переставлял ноги человек в рваном, когда-то синем плаще. Он двигался как живая тень, без цели, без направления, просто переходил из одной стороны улицы в другую. В его груди я увидел лишь тлеющий уголек, окруженный особенно густым клубком черной магии.

Этот человек был воплощением всего, что здесь происходило: его шаги были мягкими, почти бесшумными, а лицо — маской безразличия. Он не смотрел на меня, не реагировал, его мир сузился до переставления одной ноги перед другой.

Холодный пот выступил на спине, не от страха, а от осознания масштаба этой чумы. Я поправил Вехоход за спиной, проверил, как лежит в руке короткий меч, убедился, что ножны надежно закреплены. Мой волчий амулет под плащом горел жаром, будто чувствовал грядущую кровь. Я был готов.

Я направился к окраине города, где, находился старый заброшенный храм — источник всей этой скверны. Я шел медленно, активируя свое внутреннее чутье, наблюдая, как черные, маслянистые щупальца магии опутывают город. Наконец, вдали показалось полуразрушенное здание.

Прямо на полуразрушенном крыльце храма, на широких, заваленных каменной крошкой ступенях, сидели люди. Их позы были неестественными, расслабленными до полной бесформенности, как у тряпичных кукол, брошенных в углу. Они не шевелились, не издавали звуков. Их глаза, широко открытые, смотрели не на меня, не на мир вокруг, а куда-то сквозь каменную кладку храма, вглубь той тьмы, что пульсировала внутри. Они не были мертвы. Дыхание слегка поднимало их груди. Но в них не осталось ничего, что делало бы человека человеком — ни воли, ни страха, ни любопытства. Они были просто органической массой, окончательными овощами, созревшими под чёрным солнцем скверны и оставленными у самого её порога как последнее, самое жуткое предупреждение. Тут был и мой конь, он стоял среди чахлой, почерневшей травы. Так же неподвижно, с опущенной головой. На нём всё ещё висело седло, перекосившееся на один бок, и болтались стремена. Он был таким же «овощем», как и люди на ступенях, только проще, примитивнее, окончательнее.