Александр Быков – Дело Варакина (страница 2)
Стороннему человеку кажется, что все организации в городе на одно лицо: «губпродком», «губфинотдел», «губгол» и так далее, до бесконечности. Вывески написаны абы как: то буквы высокие и тощие, чтобы за рамку не вылезти, то наоборот – толстые и неказистые; а бывает, что слово не поместилось и последнюю буковку, а то и не одну, делают выносной. Издали их не видно, и надпись смотрится очень смешно. Заезжий дизайнер, поглядев на изыски вологодских вывесок, как-то философски заметил: «Арт нуво де ля рюс»[1].
Местные жители, занятые ежедневными поисками хлеба насущного, совершенно не обращали внимания на такие пустяки. Какая разница, в каком городе жить. Главное, чтобы был хлеб и зимой запас дров, остальное, включая мануфактуру, конечно, желательно, но это предметы далеко не первой необходимости.
В Вологде многие одевались плохо, на это были причины. За годы Гражданской войны внешний аскетизм вдруг стал своеобразной модной деталью, обозначающей принадлежность к новой власти. Даже сама Ревекка Пластинина сменила модные шляпки, в которых щеголяла еще летом 1918 года, на простецкую блузу и фабричный платок.
Теперь, после окончания войны, кое-что начало меняться. В губернских учреждениях среди тех, кто имел доступ к распределению продукции, на смену аскетизму военных лет пришли аксессуары благополучия в виде хороших хромовых сапог, добротной материи для гимнастёрок, брюк, платьев, хорошего драпа на пальто для холодного сезона.
Газеты порицали «совчванство», но гражданам, изголодавшимся за годы войны по хорошей одежде и спокойной жизни, очень хотелось походить на новых советских ответработников, так непохожих на комиссаров времён Гражданской войны и военного коммунизма. Всё говорило о том, что настало новое время. Вот такие дела в губернской Вологде.
В один из дней августа 1923 года вологжанин Пётр Иванович Варакин после службы решил прогуляться вдоль набережной реки Вологды. Вдоль по берегу мимо Софийского собора и далее до Нового моста ещё до войны и революции были проложены деревянные настилы с поручнями. Кое-где этот предмет довоенного комфорта ещё сохранился.
У реки не было пыли и удушливого запаха из придорожных канав. Берега Вологды уже начали зарастать ивняком, но необходимость доставки дров водным путём заставляла содержать подъездные пути в рабочем состоянии. На реке было полно «ершей» – плотов, в которых сплавляют по реке брёвна. Часть «ершей» разбирали в городе, пилили, кололи и укладывали тут же на берегу реки в поленницы для распределения по учреждениям и продаже гражданам. Некоторые брёвна цеплялись за дно на обмелевшей к концу лета реке, выбивались из сцепки и загромождали фарватер, упираясь одним концом в ил, а другим чуть показываясь над волнами. Это называлось по-местному «топляк». Налететь на лодке на него было большой неприятностью.
По такой причине власти сквозь пальцы смотрели на то, что предприимчивые вологжане с баграми охотятся за «топляками» и используют ворованный казённый лес для своих нужд. Леса было много, и на эту «противоправную деятельность» никто внимания не обращал.
Пётр Иванович вернулся в Вологду ровно год назад. Он не был здесь с 1918 года и теперь мог сравнить, что было до войны и что теперь. Совсем недавно фамилия Варакиных гремела от Вологды до самого Архангельска. Отец Петра Ивановича имел пристани на реке, вёл большую торговлю, в том числе с заграницей.
Теперь всё в прошлом: нет ни варакинских пристаней, ни торговли, и сам бывший судовладелец доживает век немощным стариком. Их дом – несомненно, один из лучших в заречной части города – теперь национализирован под нужды Советской власти, и законные владельцы занимают лишь несколько комнат на первом этаже, где раньше жила прислуга. Впрочем, о чём жалеть? Всё равно старое уже не вернёшь, зато и расходов на отопление огромного дома существенно меньше, а жить скромно за последние годы Пётр Иванович привык.
Варакин подумал, что сейчас он прогуляется по набережной от Собора к Новому мосту, перейдёт на Заречную часть города, повернёт направо и через несколько минут будет дома. Но тут его взгляд остановился на молодой круглолицей даме в маленькой модной шляпке.
– Я извиняюсь, – галантно, не по-советски обратился к ней Пётр Иванович, – Августа Дмитриевна Степанова, если не ошибаюсь? Моё почтение!
Молодая дама вздрогнула, подняла глаза и, как ему показалось, покраснела.
– Я боюсь ошибиться, но вы Варакин, Пётр Варакин?
– Совершенно верно, – чуть наклонил голову Пётр Иванович.
– Вы же уезжали, и давно! Про вас всякое говорили, – осторожно заметила Августа Степанова.
– Да, меня не было дома более четырёх лет, но вот уже год как я в Вологде.
– Удивительно, но я вас впервые вижу!
– Много работы, знаете ли: я служу губинспектором в губпродкоме, некогда выйти на променад.
Августа понимающе кивнула.
– Занимаемся получением продналога с крестьян, составляем реестры имущества и земель для обложения.
– Это, конечно, важно, – заметила собеседница, – но так утомительно!
– Я последние годы привык к тяжёлой работе и трудностей не боюсь! – бодро ответил Варакин. – А вы – вы всё это время были в Вологде?
– Нет, что вы, я вернулась в город на Рождество в двадцать первом году, а до этого состояла на различной работе по городам.
– Служили, призывались?
– Нет, но моя работа была связана с деятельностью армии.
Пётр Иванович от удивления переступил ногами. Он доподлинно знал, что ещё летом 1918 года бывшую гимназистку Степанову родители отправили в Архангельск, потом там произошёл переворот, интервенция Антанты, и вся Северная область была «белой» до весны 1920 года.
«Значит, девушка была на «той» стороне», – подумал Пётр Варакин. Это придавало разговору совершенно иной, таинственный характер. У самого Варакина тоже была история с политической подоплёкой, и не одна. Но теперь об этом говорить не следовало.
– Вы не поняли, – покраснела Августа Степанова, – я недолго была «там». – Она многозначительно помолчала. – Батюшка настоял, чтобы я вернулась.
– Через линию фронта?
– Я никакого фронта не видела. По зиме меня взяли знакомые отца, посадили в сани и отвезли в Вологду.
– То есть вы никаких дел…? Ну, вы понимаете, – медленно подыскивая слова, спросил Варакин.
– Не понимаю, – беспомощно улыбнулась Августа.
– Ну, может, это и к лучшему, – закончил разговор Пётр Иванович.
Он не знал тогда, что старая знакомая безбожно лгала ему. В её биографии тех месяцев была служба сестрой милосердия у белых, роман с французским дипломатом, линия фронта и счастливое спасение от рук красных во время Шенкурской операции. Белых сестёр милосердия противник не щадил по идейным соображениям.
Варакин раскланялся и хотел уже удалиться, но молодая дама остановила его.
– Приходите к нам в гости, мы живём по прежнему адресу на Малой Обуховской, 14, в собственном доме. Наши будут рады вас видеть. Батюшка – хороший знакомый вашего родителя, он неоднократно рассказывал о нём, всегда с большим почтением и наказывал при встрече кланяться.
– Передам всенепременно, но отец болеет и из дому не выходит.
– У нас всё более-менее благополучно, насколько это возможно, – сказала Августа и выразительно взглянула на Варакина из-под полей своей шляпки.
«Хорошенькая какая!», – подумал Пётр Иванович. Августа очень изменилась за эти годы: остригла косы, сделала модную короткую стрижку. Он помнил её совсем ещё юной гимназисткой, когда в июне 1918 года дирижировал танцами на вечере в гимназии и знакомил девушку с секретарём французского посольства, графом… как же его фамилия? Варакин сдвинул брови, но в ту минуту так и не мог вспомнить, как звали второго секретаря посольства Франции графа Луи де Робиена.
«Вот было времечко!» – подумал Пётр Иванович. В Вологде находился цвет дипломатического корпуса стран Антанты. Он, тогда ещё студент Дерптского университета, был вхож в посольства в качестве репортёра газеты, и его знали на самом высоком уровне.
Она ему нравилась тогда, эта девушка, но куда Петьке Варакину против графа! Пётр Иванович вспомнил, как предлагал де Робиену продолжить знакомство с гимназисткой, настойчиво предлагал, чтобы проверить, как отреагирует женатый француз на возможность легкого флирта. О-ля-ля, галлы – народ свободных нравов, не то что наши, сиволапые. Но граф тогда грубо отшил Варакина с его пошловатыми намёками, и Пётр Иванович, удовлетворившись позицией француза, больше с ним о девушке не заговаривал.
Вскоре началось противостояние с властью, и посольства покинули Вологду. Варакин, опасаясь ареста за свои связи с дипломатами Антанты, тоже уехал из города. С тех пор он Августу не видел, слышал только, что отец отправил её в Архангельск.
«Значит, через полгода она вернулась домой и к «белому делу» отношения не имела», – подумал Варакин. Это было хорошо, хотя сам факт нахождения человека на территории, враждебной Советской власти, мог вызвать «у кого надо» вопросы и подозрения.
Варакин не просто так думал об этом. Он сам был в 1919 году на территории белых и, более того, находился в армии генерала Деникина. Нет, он не убивал красноармейцев, как недоучившийся медик он служил по специальности, военным фельдшером. Но об этом факте его биографии в настоящий момент следовало забыть.