Александр Бурцев – Русские народные сказки и суеверные рассказы про нечистую силу (страница 54)
— Что ты тут лежишь? — спрашивает.
— Ой, родименький, — простонала, — леший меня изурочил. Полесовщик узнал молодицу.
— Подымайся, — говорит, — до деревни только две версты, дойдешь.
— Нету силушки, четвертые сутки не пила, не ела.
Полесовщик дал знать по деревне. Привезли женщину. Хошь не скоро, но поправилась и поведала, что с ней приключилось.
— Как это я поогляделась, расположилась в кустике, а «он» из леса-то большого и лезет. Ростом с высокую сосну, собой весь черный, одни глаза, словно угли, светятся. Я испугалась, молитву зачала про себя читать. Пропал, а на место его человек появился. Подошел, заговорил со мной, сказал, что он тоже заблудился; сам назвался, из какой деревни. Я ему про свое горе обсказываю, а он соспокаивает:
— Пойдем вместе, дорогу мы найдем.
Пошли. И завел он меня в какую-то глушь, чащеру, а в лес-то не ведет.
— До утра не выбраться, — сказал, — придется здесь переночевать.
Боязно мне чужого человека, а делать нечего, свернулась под кустик и легла. Только он и начал приставать, на любовь меня с собой уговаривать. Я бежать в большой лес, он за мной. Споткнулась я, упала. Погляжу — он вровень с лесом. Стоит надо мной и полами шубы меня окутывает. Чудится, где-то будто аукаются, и голоса ваши признаю, а сама кричу, а он тулупом-то меня плотнее обыгает, чтобы голоса-то моего не чутко было. Творю молитву, лежу не мертва. Всю ночь, окаянный, промаял, глаз мне не дал сомкнуть. Рассвело, поднялась, стала выбираться. Целый день путалась, блудила — не могу выбраться. Ночью он опять. Да так все трое суток сподряд промаял. Первый-то день малинкой питалась, кузовок-то весь съела, а остальные-то дни никакого уж пропитания не имела. Ежели бы не полесный, так вам бы, родимые, меня по веки и не видывать, замучил бы, в доведи бы довел, леший-то.
Недолго, однако, пожила молодица после лешего, начала прихварывать, кашлять и года через три скончалась.
—
Не лучше проделывает леший и с детьми, которых родители проклинают или которым в сердцах скажут: «Ах, чтобы тебя леший взял». Таких детей непременно лешие уведут.
В Шанго-Городищенской волости в деревне Носихе рассказывали про такой случай похищения. Крестьянка Федосья Васильевна, убравши вечером скотину, накрыла на стол ужинать и выбежала скликать своих ребятишек. Девочка и младшенький сынишка тотчас подъявились, а старшенький, 10-летний Гришутка, позамешкался, с товарищами заигрался — не торопится.
— Гришка, да иди же ужинать, — кричит мать.
— Сейчас, матушка.
Мать ушла, а Гришка и позабыл. Федосья из окошка уж кличет:
— Да что ты, неслух, нейдешь? Варево уж на столе.
— Иду, матушка, только вот доиграю, — и сам ударился за товарищем, с которым в лошадки бегал.
Мать не вытерпела, выбежала на улицу с прутом.
— Ты что же это, постреленок, матери перестал слушаться? — кричит и подступает к сыну. — Мать-то день-деньской вздышки себе не знает, работает, из последних сил выбивается, а ты, полуночник, и знать про это забыл, — говорит так и сама приступает с прутом на мальченышка, поучить, значит, сынка расположенье имела.
А Гришутка крутнул головой, словно жеребеночек-сосунок, взглянул и был таков.
— Ах ты, супостат, — и прут выронила мать, — чтоб тебя леший унес.
Сказала и домой, за варево принялась. Гришутка не идет. Отужинали, а его нет. Отец пошел. Ребятишки с улицы разбежались по домам, ни одного нигде не знать. Подумал: не зашел ли к кому из товарищей? Спросил у одной избы, у другой — нету Гришутки.
— Он ужинать побег, — отвечают товарищи.
Вернулся: не приходил мальчик. «Ну, верно, куда со страху в сено забился, — догадалась мать. — Захочет утром есть, так небось прибежит». Легли спать. Наутро Гришутка не показывался. Встревожились родители. Обошли всю деревню, оглядели сараи, слазали на повети, в бани заглянули — и духом не слыхать. Тут мать и вспомнила, что она сынку-то накануне посулила. Принялись молебны служить. Шесть недель молебствовали. Мальчик пропал около Петрова дня, и до второго Спаса хоть бы какая весточка об нем пала, — пропал и пропал. Уж и вопила же Федосья, убивалась о сынке, не приведи господи, как горько. В самый день второго Спаса, на зорьке, Федосья услышала, будто кто на сарае плачет. Мужу сказала. Пошли заглядывать. Весь сарай обыскали — ни души нет, и плачет, жалостно таково плачет. Отец-то и спроси:
— Да будто на крыше кто маленький плачет?
А сверху голосок:
— Я, батюшка, снимите меня.
Узнали, кинулись вон, приподняли головы, а Гришутка на самом коне сидит. Сняли, в избу внесли, дали есть. Народу в избу ввалило, что стоять негде, услыхали, что пропащий явился. Гришутка тут и рассказал.
Отыгрался он и побежал домой. Навстречу ему старичок.
— Не ходи, дитятко, — говорит, — мамка тебя прибьет. На вот тебе колобок да пойдем ко мне. Ночуешь, а завтра домой.
«Пошли. В лесу ночевали, в землянке — травы, цветы разные у дедушки в землянке — то и дух от них хороший идет, — рассказывал Гриша. — И ничего-то мне не страшно с дедушкой, такой добрый, ласковый. Утречком огонек разложил, картошки испекли и поели досыта. Повел гулять. Ягоды собирает и мне отдает; деревья показывает, говорит, как они называются, цветок попадается или травка, он и цветок, и травку назовет, скажет, от чего они пользительны. Весело мне, я и про дом забыл. — „Хочешь, Гриша, разные города и людей посмотреть?“ — спросил. „Хочу, деда“. Собрались, пошли. Прошли тридесятный волок, через болота дале путь. Вышли на шестидесятный волок (лесное пространство между двумя реками, водоразлив, заросший дремучим лесом). Раза два избенышки попадались, дедушка станциями их называл. Нас везде кормили. Реку Уижу на плоту переезжали, опять лесом пошли, в деревнях где приставали, отдыхали. „Это Кострома, — сказал дед. — Вот собор златоглавый. А вон это, гляди хорошенько, — на коленах-то что стоит, мужичок Иван Сусанин, а вверху над ним царь Михаил Феодорович, за которого мужичок Иван Сусанин кровь свою пролил и царя от смерти врагов освободил“. Вскоре мы пришли в другой город, Ярославлем называется. Тоже хороший город. Погодя к Троице-Сергию попали, везде там исходили, молились, к Сергию прикладывались. Тут дня через два в Москву прибыли. Вот город-то, конца краю не видно, и все-то церкви, церкви с высокими колокольнями, а маковки-то на них все золотые, так на солнышке и горят, светятся. Дома каменные, один дом в целую нашу деревню, и народ там — одни господа, енералы, барыни в шляпах под зонтиками, детки все нарядные, хорошенькие. И простой народ попадается, только мало — больше баре да солдаты. И инда испужался. Уйдем, говорю, дедушка, здесь страшно: по улицам вон солдаты расставлены, вершинки в шапках с красными макушками да с длинными палками ездят. Убьют они нас.
А дедушка только ухмыляется. „И, дитятко, — говорит, — страшен сон, да милостив Бог: небось не тронут“. Много всяких местов мы выходили. Ивана Великого, царь-колокол и царя-пушку видели, в соборах к мощам прикладывались. Москву-реку тоже показывал мне дед. Неважная речка, куда ей до нашей Ветлуги или Уижи. Хотел вести меня еще куда-то, да вы начали молебны служить, я и затосковал. Деда, пойдем домой, взмолился я. Боюсь я тут, в Москве-то. Да и батюшку с матушкой мне больно жалко. Не стал перечить. „Воротимся, дитятко“, — промолвил. По дороге мы еще разные города видели. В Нижнем через Волгу переправлялись, после городок Семенов видели, Варнавин и Ветлугу; а вчерась ночью в свою деревню пришли. Здесь я и потерял дедушку-то, помню, слезинки у него из глаз капали, когда он со мною попрощался и ушел, я заснул, а утром проснулся — сижу на коне нашего сарая. Хотел слезть, ан высоко, не спустишься без помощи. Оттого я и заплакал».
—
Ветлужский мещанин Игнатий П-в летней ночью возвращался домой с урочища, <…> где у него был пчельник. Выйдя из леса, он направился тропой мимо озера Лопатнова, и тут ему вспомнилось, что в этом лесу пугает. Только он это подумал, как сзади, версты за три от себя, услышал страшный голос:
— Ого-го-го-го-о-о.
Через минуту тот же самый голос ближе, версты за две послышался, а через минуту — совсем уж близехонько раздался; и вслед за тем голосом в ночной теми и тишине большой свист и шум послышались, точно бы сильная буря налетела: начало нагибать до земли сосны, ели, а другие деревья с корнем выворачивать. От страха П-в ударился бежать к перевозу — около версты расстояния от него было. Бежит и крестится, молитвы читает, какие знал и какие на ум приходили; понял, что это леший шумит. Видит: буря свернула в левую сторону, а страшные крики «о-го-го-го» гремят, не смолкая. П-в добежал до перевоза, но парома нет. Он наскоро выворотил наизнанку все платье, какое на нем было, и пошел бродом через р. Ветлугу. Зная хорошо места, где отмели и перекаты, он ступал ногами смело, а за ним, не переставая ни секунды, неслось неистово: о-го-го-го-го-о-о. Никого и ничего не видно, а вблизи по сторонам П-ва со свистом летели в реку громадные камни, которые ударились об воду, и во всю реку от них вспенивало. Несчастья никакого с П-вым не случилось, отошел одним страхом, а когда перебрался на другую сторону, на реке все стихло.