Александр Бурцев – Русские народные сказки и суеверные рассказы про нечистую силу (страница 56)

Большая фабрика перед глазами (рис. Л. Альбрехта)

— Господи Иисусе Христе, — вымолвил прядильщик. — Павлов, да куда мы с тобой зашли? — повернулся к своему товарищу-спутнику.

Но того и след простыл. Как бы только Афанасьев шагнул, так и погиб бы в глубине речного омута. —

—

Ананий Потапов, крестьянин Тонкинской волости, Варнавинского уезда, шел в свою деревню ночью из волости, где только что отбыл наказание — 20 розог за неуплату податей. Пора стояла зимняя, в пути его ночь захватила. Не весело было на сердце у мужика: спина побаливает, а дома — голодная семья. Идет не спеша, раздумывает о своем житье-бытье. «Что за жизнь наша злосчастная», — думает мужик. «Здорово», — слышит голос. Оглянулся. Видит: знакомый крестьянин, торговец из села Карпова едет.

— Присаживайся, Потапыч, я тебя подвезу.

Ночь стояла ясная, месячная, далеко и хорошо кругом видать. Ананий Потапов, присевши в сани, рассказывает карповскому про свое несчастное положение. Пожалел его торговый человек, хозяин лошади.

— Трудновато мужику жить, трудновато, — говорит, — земли мало, назьму[107] нет, и хлебец перестал родиться. Жить нечем, а оброки, земские и мирские расходы подавай, пощады или снисхождения не дают.

В разговорах доехали до Ананьиной деревни, карповский приостановил лошадь:

– Слезай, Ананий Потапыч, вот твоя изба.

Пораспрощались, поблагодарил Потапыч и побрел к своей избенке. На деревне нигде огонька не приметно, хотя время было еще не позднее. «Эх, жизнь наша, — подумал мужик, — в аду, поди, легче, чем нам, грешным, на этом вольном свете». Взобрался по сгнившим ступенькам на ветхое крылечко, повернул кольцо в двери — сени изнутри не заперты, и дверь со скрипом отворилась. Потапов шагнул через порог и по самую шею очутился в воде. Глядит: он в проруби на реке Усте. Окунулся раз, но, опомнившись и сотворив молитву, уцепился за края и кое-как выкарабкался на лед. Оказалось, что карповский торговый человек завез его совершенно в противоположную сторону, верст за 15 от деревни Ананьина. Ничего, благополучно домой вернулся и не похворал: дня два познобило и отпустило.

Глядит: он в проруби на реке Усте (рис. Л. Альбрехта)

—

Немало также страху натерпелся покойный отец Мирон Вакхович, бывший Дмитриевский священник в селе Пыщуге Ветлужского уезда. Позвали его с требой в деревню Колпашницу. Исправив, что ему следовало, батюшка у хозяина дома изрядно выкушал, только уж вечером спохватился и поехал обратно в село. Дело тоже было зимой. Не доезжая какой-нибудь полуверсты до Пыщуга — низмина, долина, по которой бежит река Хлыщевка. Только под угор с осторожностью поп начал спускаться, как, откуда ни возьмись, к нему в обшевни[108] повалился страшный мужик, толщиной в сорокаведерную винную бочку, а вышиной больше сажени.

Откуда ни возьмись, к нему в обшевни повалился страшный мужик (рис. Л. Альбрехта)

Священник имел в себе дар прозорливости и сразу понял, что это не простой человек, а дьявол, и от него так и разит вином. Только нечистый дух в образе сорокаведерной бочки ввалился к батюшке в обшевни, вдруг кобыла выпряглась, и дуга с визгом на 20 сажен кверху взлетела и, повернувшись в воздухе, якобы поплясав, упала на дорогу перед самой лошадью, которую священник удержал на вожжах. Снял малахай батюшка и осенил себя крестным знамением: страшный человек в ту минуту исчез, напустив только еще раз на него винным запахом. Запряг лошадь, сел и с молитвой поехал. Спустился почти до самой реки, как тут вспомнил, что оставил рукавицы на том месте, где кобылу он запрягал. Жалко ему стало рукавиц, привернул лошадку к оглобле и побежал на угор. Рукавицы на месте, дьявол, видно, не приметил их, поднял. Не успел надеть, как видит: кобыла взглянула, заржала, стремглав понеслась и в минуту скрылась из вида. Делать нечего, пришлось к дому пешком идти. Бредет, осматривается по сторонам и не узнает местности. Вместо маленькой речки Хлыщевки — широкая река, больше Ветлуги, и огромный пруд, а при нем водяная мальница.

Водяная мельница (рис. Л. Альбрехта)

— Вот тебе на, — промолвил батюшка, — куда это меня нелегкая-то занесла.

Не очень, однако, смутился, идет по дороге к мельнице, откуда свет бьет. Мельница новая, на три постава[109]: два в работе, жито мелют, а третий постав остановлен, и двое мастеров куют камень под аржаную муку. Двери мельницы отворены, и внутри, за огромными бутылями и штофами, народ сидит: в легких зеленых кафтанах, в красных шапках, кожаных сапогах и красных рубашках. Занятно показалось батюшке, полюбопытствовал, остановился.

Пьяная компания (рис. Л. Альбрехта)

А те разливают вино по кружкам, из каких в деревнях квас пьют, хлопают одна за другой и помахивают ими к батюшке:

— Зайди, мол, отче, выкушай с нами за компанию.

Словами ничего не выражают, а только знаками приглашают. Мастера, тоже в красных шапках, целыми жбанами вино хлобущут. Отец Мирон пособлазнился, шаг, другой ступил вперед да увидел, что у одного мастера шапка на затылок посъехала, и на лбу рога торчат. «Эй-э-э, какая тут компания-то собралась», — подумал батюшка. Как имел он дар прозренья, то сразу постиг, что это водяные на мельнице. Тотчас перекрестился, повернул и зачитал «Да воскреснет Бог», а сам направился к мосту. Идет, читает вслух, а свет из мельницы так и бьет, так и бьет изнутри, кто там ни был, штофами да бутылками ему преклоняют и будто говорят: «Напрасно, отец, уходишь, воротился бы, вишь, сколько вина-то?» А поп Мирон идет по мосту, читает молитву. Как только окончил, сказал «аминь» — мельница с народом, пруд и река исчезли, а сам он сидит на перилах мостика, что перекинут через речку Хлыщевку, и внизу под ногами полынья чернеет.

Батюшка сидит на перилах мостика (рис. Л. Альбрехта)

то прямо бы в полынью угодил, хоть и маленькая речка, но бочажистая[110]. Так инда перекувырнулся батюшка, то ногами Если бы еще шаг ступил, взмахнул и спиной на мост, как увидал, над какой пропастью он сидит. Встал на ноги, отряхнулся и поспешно к селу направился. Подошел к дому и видит: кобыла его нераспряженная стоит у ворот и поджидает своего хозяина. Слава богу, все благополучно обошлось.

Подошел к дому и видит: кобыла его нераспряженная стоит у ворот (рис. Л. Альбрехта)

Про медведя

Жили-были старик и старуха; у них было три дочери. Вот старик говорит старухе:

— Я пойду в лес дрова рубить и по дороге набросаю стружек до того места, где стану рубить, а ты испеки блинка и пошли их с дочерью — она по стружкам найдет меня.

Идет старик лесом да стружки бросает, а медведь сидит за кустом и видит это. Медведь стружки стал подбирать и бросать по дороге же, да только не по той, по которой старик шел, а по дороге, ведущей к нему в берлогу. Старик идет, ничего не подозревая. Старуха затопила печь, испекла блины и велела старшей дочери отнести их. Пошла девица по дороге и по стружкам дошла до избы, а в ней — видит — вместо отца медведь сидит. Весьма испугалась девица, стоит и молчит, а медведь говорит ей:

— Останься, девушка, у меня, будь моей хозяйкой.

— Нет, не останусь.

— А не останешься, так я тебя съем!

Съел медведь девушку, а кости выбросил на полати.

Ждал старик в лесу блинов до самого вечера и пошел домой. Тут он кинулся на старуху, стал с ней ругаться и бить, приговаривая:

— Старая карга, не обманывай, неси мне блины!

На другой день старик опять пошел в лес и наказал старухе послать ему блинов по той же примете. Медведь уж давно его караулил и снова собрал и разложил стружки по-своему. Старуха велела второй своей дочери снести отцу блины. Пошла девушка с блинами и дошла до медвежьей избы. Зашла в нее, а медведь сидит на лавке и говорит:

— Девушка, останься у меня, будь моей хозяйкой.

Со страху она и слова вымолвить не смогла и побежала. Медведь догнал ее, схватил, съел и кости на полати бросил. Долго ждал старик блинов и, не дождавшись их, пошел домой. Он опять стал бить и ругать старуху. Старуха отпиралась, что старика не обманывала и блины посылала; старик все-таки не верил. На третий день старик строго-настрого наказал послать ему в лес блинов.

— Не пошлешь, старуха, — прибавил он, — я убью тебя.

Отправляется наш старик опять в лес и стружки по пути бросает, а медведь идет сзади его и стружки перебрасывает на свою дорогу. Старуха еще до петухов встала и все блины печет. Напекла и велит младшей дочери снести их отцу. Идет девушка от стружечки к стружечке, и дошла до медвежьей избы. Только в избу взошла, а медведь и спрашивает свою гостью:

— Будешь, девушка, моей хозяйкой, так останься у меня?

Испугалась девушка.

— Хорошо, — говорит, — останусь.

— Ладно, — отвечает медведь, — а то я съел бы тебя.

Девушка осталась жить у медведя, стала хозяйничать и кормить его сладко-пресладко.

Медведь как-то ушел в лес и что-то надолго. Долго ждала его наша девушка и думает: «Ну-ка, погляжу я, что у него где лежит».

Пошла она в амбар — хлеба полно. Заглянула в другой: всякое добро, да все шелковое; заглянула в третий, а там — золота до самого потолка. Амбары-то у медведя все пребольшие, только рядом стоял малый чуланчик, а в нем находились две склянки — одна с живой, а другая с мертвой водой. Много дивовалась девушка и пошла потом рыться по избе. Все переглядела, залезла под конец и на полати. Как увидала там человечески кости, так и заревела: