Александр Бурцев – Русские народные сказки и суеверные рассказы про нечистую силу (страница 42)
А он им всю дорогу нецего не говорив, все ладив убежать. Потом уж, ковды привели домой, да отец и матка стали его спрашивать: «Цего ты, Тишка, в лисе ев-то?», то он кое-как им сказал: «Меня в лисе-то все кормив дедко». На другой день его повели на погос (погост). Сначала привели к нашему попу-то, о. Александру. Потом поп-то пошев с ним в церкву и отслужив водосвятный молебен и окропив этого ребенка-то святой водой. Потом его опять унесли домой. А после этой поры он жил еще семь годов, но все быв такой дикий и поцти нецего не говорив. А ковды ему стало цетырнадцать годов, через семь годов после того, как он терялся-то, а терялся-то он на седьмом году, то он умер, а умер-то без причастья (не принявши св. таинств). Вот ведь коль худо, ковды матки-то проклинают своих робят-то.
Святочный рассказ
Бывало, о Святках у нас одна девка задумала погадать. Взяла хомут, да ноцью и ушла с хомутом-то, да зеркалом, да восковой свицькой не в жировую избу. Засветила там восковую свицьку и поставила ее перед иконой, а сама надела себе на шею хомут, взяла зеркало и села на пецьной (стоящий около печки) стовб в хомуте-то. Сидит, смотрице в зеркало да и говорит: «Дворовушко, батюшко, покажи ты мне, — говорит, — жениха, за которого я выйду в замуж». Сидит и все смотрит в зеркало… Вдруг лишь дворовушко-то сам и идет — страшный, мохнатый. Подошев к ней, да лишь сфатив ее за шею, да и задавив. Утром домашние-то ее встали да и говорят: «Где-ка у нас девка-то, куды же она ушла? Ведь вцера она ложилась с нами спать, была дома». Стали ее искать: на двор сходили — думают, не ушла ли зацем к коровам; в хлев сходили, на гумно — никто нет, не могли нигде надти. Товды пошли в эту не в жировую избу-то, думают, не ушла ли туды почто-либо. Пришли, а девка-то там сидит на пецьном стовбе, сидит не шевелится, и хомут на шее, и зеркало в руках, а в переднем углу шает[80] икона, от свицьку-то она и загорелась. «Что же девка-то у нас сидит на пецьном стовбе? Да и в хомуте, да и зеркало в руках, видно, гадает? Да гадают-то ведь не утром, а ноцью». Подошли к ней, а она мертвая и глаза выпуцила; дотронулись до ее потихоньку, а она лишь хрястнула (упала) на пов. Ну все товды заревели, да и говорят: «Видно, дворовушка ее задавил».
Рассказ про старую деву
Жила у нас старая девка, незамужняя, звали ее Ольгой. Ну, и ходив к ней все дворовушка спать по ноцам и в каждую ноць все плев ей косу и говорив: «Если ты будешь расплетать да цесать косу, то я тебя задавлю». Ну, она так и жила годов до 35; никовда не цесала и не мыла головы и косы не расплетала. Потом она вздумала выйти в замуж. Настав девичник. Девки-то пошли в баню, ну и ее увели с собой-то, незамужнюю-то старую девку, невесту-то. Там в бане-то девки стали ее мыть; косу-то у нее и расплели, а довго не могли ее расцесать-то, дворовушка-то так ее запутав. Ну, на другой день нужно было венцатце. Пришли к невесте, а она на постели лежит мертвая, вся церная; дворовушко-то ее и задавил.
Святочный рассказ
Дело-то было о Святках. По один вецер все девки собрались на вецеринку, а ребята-то к ним не пришли, на что-то рассердились. Ну, девкам-то и стало без ребят-то невесело. Одна девка и говорит своим подругам: «Девки, пойдемте-ка слушать к бане, что нам банник скажет». Вздумали, да две девки и пошли. Пришли к бане; одна и говорит: «Дева, давай-ка сунь руку в окно: банник-от насадит тебе золотых колец на руку-то». — «А ну-ка, дева, давай ты снацала сунь, а потом и я». Та и сунула. А банник-от и говорит: «Вот и попалась мне». Руку-то и схватив: схватив да колец-то и насадив железных — лишь сковав в одно место все пальцы на руке-то ей, нельзя и разжать их. Ну вот, кое-как руку-то она выдернула из окна-то, да обе и побежали домой. Вот те и золотые кольца. Прибежали домой, да и говорят: «Вот, девушки, смотрите-ка, мы ходили слушать к бане-то, а банник-то каких колец насадив, вместо золотых-то — железных; вот, — говорит, — у меня и руку сковав: как же я теперь буду жить-то с такой рукой? Ой, девушки, девушки, банник-от такой срамной, мохнатый, рука-то вся какая большая да мохнатая».
—
— Знаешь Ивана Гордеича из Апушкина? Так вот с эфтим Иваном Гордеичем и был случай.
Ведь Иван Гордеич, слыхал, чай, пристает в Апушкине у одной старухи, а у старухи-то есть сноха, вдова она.
Прежде, только давно уж, и у Ивана в Апушкине был свой дом, да спалил он его. Люди бают, что сам он его сжег, а Иван-то, знамо, молчит, потому надо и помалкивать ему. Ну, да эфто к делу не идет. Только вот он и теперь пристает завсегда в Апушкино. Живет же он не всегда там, потому что займуется по шорной части, ну а с эфтим рукомеслом дома немного прокормишься; вот он и ходит по усадьбам.
Вот один раз, как он пришел в Апушкино-то, старухина сноха и послала его за коровами, а те паслись в болоте. У них-то болото тут близехонько — как пройдешь поле, тут оно и есть.
Ну ладно, пошел Гордеич в болото. Уж он ходил, ходил… кричал, кричал… нет коров, да и все. Намя измаялся мужик, часов 6 ходил, дело-то, почитай, уж за полночь. «Пойду, — говорит, — домой: темно уж, теперь их и не увидишь». Воротился назад и пошел к дому. Идет да думает про что-то и под ноги не глядит; вдруг как ухнет в окошко[81], по пояс ввалился. Сидит в окошке и, что то ни есть хуже, срамится матерным словом, да вдруг и помяни «его».
— Это лешего-то, что ли? — спросил я.
— Не поминай, так страсть не люблю. Коли станешь поминать, и говорить тебе ничего не буду. Ладно, вылез Иван Гордеич из окошка и пошел к дому. Больно он долго шел, только все никак не может из болота выбраться. Что делать? Измучился мужик. Однако выбрал местечко, где посуше, и сел обсохнуть, покурил да и уснул тута. Всю ночь проспал. Проснулся в утро, а оно тоже, что и вчерась. Уж он и так и сяк по лесу-то, нет те дороги, и шабаш. Ходит да бранится. А куды он скверен на язык-то и посейчас, почитай, к каждому слову похабщину валит. Да вот таким-то манером он и бродил двое суток. Наконец, сполохнулся[82], что тут дело неспроста — «его» работа, «черного» то есть. Как делать? А и сделал он вот что: снял парки, и рубаху, и пиджачишко, да все это и выворотил наничь, а как надел вывороченную-то одежду да почитал «Богородицу — святую Троицу», то живым манером вышел. Да куды ведь вышел-то? Ну-ка намя под Подойково[83]. Вона куды «он» увел Гордеича-то. Тамотка и болота-то нету, эфто «он», беспременно «он» ему казал болото. Ну, уж тут-то и вышел Иван Гордеич на дорогу и домой пришел. Сноха-то старухина учала было его ругать, а как поглядела, что у него вся одежа наничь выворочена, то и сполохнулась, почему он так долго по коров ходил. Да и сам-то Иван Гордеич посказал, как его «нечистый» двое суток по болоту водил.
— Полно, тетушка Катерина, какой тут «нечистый», просто Иван Гордеич заблудился в болоте по лесу, и все.
— Нет, не заблудился, а «он» обошел его. Ведь вышел же он, как выворотил одежду-то? А уж знакомо дело: как «он» обойдет, первое дело: выворачивай одежу. И-их, как помогает? А почто попало под Подойково болото? Тамоти его николи и не живало. Нет, ты что ни говори, а тут дело не обошлось без «него».
Не приведи бог поминать «его», да еще особливо в лесу, да вечером, да в болоте коло воды. Известно, «он» в эфтих местах завсегда водится и обожает их.
Рассказ тетушки Катерины
— Правда, что ваша Аничевская Анна Климентьевна своего сына однажды к черту послала, да и испугалась потом, как он пропал?
— Было такое дело, батюшка, было. Ох, велико грешно эфто.
— Расскажи, пожалуйста, как это было.
— А дело эфто было уж назад годов с пятнадцать, а либо и больше. В те поры стояли яровые жнивы. Летом-то она жила дома только одна со своим парнишкой. Работать ей приходилось много (на две души наделу-то у ней), ну, стало и чажало под иной раз приходилось. Так и тут. Из поля все соседи убрались, только и осталась, что ейная полоса. Вот соседи-то и зачали торопить ее: «Надо-де скотину в поле пускать, опрастывай скорее, а то и в хлеб пустим». Озорники, знамо дело. А ее дело бабье. Мужиков боится, молчи, знай, коли хошь добра. Сам-то в то лето был в Питере. А почто и в Питер-то ходить? Люди хоть из Питера денег много шлют, а Анне-то муж, уж известен — слаб; рыло у него больно любит дух винный. Ну и пьет там все лето, домой ни копейки. На липовой машине не раз прибывал домой-то. Ну все, хоть и плох, а муж. А тут и заступиться некому. Делать нечего; взяла на жниву своего парнишку. Ходят день, другой, третий; парень пожал, пожал, а тут и надоело ему; знамо, робячье дело — стал лениться да побаловывать на полосе-то. Анне-то уж тошнехонько: из последней моченьки бьется, а он балует. Взяла ее досада, она, не образумясь-то, и помолви ему: «Уему на тебя, пса, нету, черт бы тебя унес». Батюшки мои. Как парня-то подхватит, и понесло, и понесло, понесло через поле прямо, через речку, да и унесло в лес. Анна было за ним побежала, кричит: «Сенька, вернись». Куда те тут… не догонишь. Так-то и убег. Анна, как лишилась парня-то, ударилась оземь и давай причитать голосом; наши из деревни услыхали и прибежали к ней. Насилушку допытались, почто ревет. Как узнали бабы, то и порешили за Сенькой послать его верстанников[84], потому только верстанники и могут вызволить[85], а больше чтобы никто не моги идти искать его. Велико долго робята искали парнишку, а все же нашли: сидит под такой-то густой елкой, что не привидано. Сидит, и лица на нем нет. Робята, значит, взяли его: так из рук-то рвется, а его так и бьет всего; весь, сердечный, помушнел[86].