Александр Бурцев – Русские народные сказки и суеверные рассказы про нечистую силу (страница 43)
Одначе все же привели домой. Стали дома его спрашивать: «Что с тобой сделалось? Почто убег? Говори, дурашка, почто молчишь?» А чего «говори»? У него и молва отнялась. Да так, почитай, цельную неделю молчал, и все эфто его трясло. А потом зачал отходить и рассказал: «Как, говорит, меня мамка-то выругала, равно меня ветер подхватил и понес; да такого-то скоро, инда дух замирает; самому холодно, а лицо-то мне так и обжигает (эфто, значит „он“ на него дыхал, пояснила Катерина); и принесло меня в лес, да и посадило на овраге под елку». Долго ли он тута сидел? А робята велико долго его искали, покелева не нашли. Ну, опосля с парнем ничего особливо не было, а только и теперь еще с того раза заикается. Теперь уж он женат, и мальчишка у них родился.
Так вот, родимой, как ругать деток-то.
—
Жил-был на свете один хороший мужичок, домовитый и Бога помнил, да по Его заповедям ходил. У него в доме, как и у всех добрых людей, в красном углу стояла божница. На стене, коло божницы, подалее маленько, была повешава картинка, а на этой картинке был нарисован «он» (черт). Мужик, говорю тебе, был куда набожен; прочитамши молитвы перед образом, он оборотится к картинке с «ним», покажет «ему» кукиш и говорит: «А тебе кукиш». И завсегда так делал эфтот мужик. Досадно показалось эфто «левому», вот и учал он молиться Богу: «Господи, дай мне волю помучить над эфтим мужиком; завсегда он на меня дерзает». Услышал Бог «черного» молитву и дозволил ему шутить над ним, мужиком тоись.
Вот один раз стал мужик молиться Богу, а «черный-то» возьми да эфто время и выбери в избе весь пол, окромя той половицы, на которой мужик стоял. Ладно. Выбрал пол, а там ямы черные-пречерные, большущие, глубоченные, а в ямах-то всякая погань так и кишит: страсть паля; да вся эфта погань и давай голосить, всяка своим голосом. Мужик сдогадался, чья эфто работа, и еще усердней стал молиться. Кончил молитву и апеть к патрету: «А тебе — кукиш». Пуще прежнего «черного» досада берет, и не знает «он», что бы еще накаверзить мужику.
На другой день стал мужик собираться в город, на базар, значит. Взял с собой корзинок, мешков и отправился. Ну, ладно, справивши, что было нужно, взвалил все свои покупки на себя и пошел домой. Идет, едва тащит. Только вдруг отколь ни возьмись — мужик; стащил с мужика корзинку и мешки с покупками и пошел рядом. Глядит наш мужик на своего товарища и дивится: весь-то плевый на вид, а куды здоров накось, я едва пер, а он легохонько несет. Что за причта? [87] А тот идет, и хоша бы те словечко молвил. Мужик заговаривает, а тот молчок. Смекнул наконец мужик-богомол, кто эфтот его товарищ, и давай за молитву браться, и только что прочитал «Да воскреснет Бог», как товарищ его пропал, а все его покупки остались на дороге. Подобрал, значит, их мужик и пошел далее. Идет. Долго ли, коротко ли, а идет, только вдруг попадает в такие ли курпаги[88], что упаси господи. Куды ни оглянется — курпаг за курпагом, и ступить негде. Обдернуло это у мужика кожу и давай опеть «во уста Бога брать», опеть, значит, молиться. Прочел одну молитву, другу и третью и опосля каждой молитвы сулил «ему» кукиш. Только, как прочитал три-то молитвы, и видит мужик, что он у себя на задворках. Придя домой, мужик первое дело шасть в избу и учал Богу молиться, чтоб он, Батюшка, его от «нечистого» избавил. Кончил молиться и опеть к портрету: «А тебе — кукиш», — и ткнул кукишем «ему» в нос: «Что, — гыть, — взял? Нет, — шутит. — Силен ты, да воли нет. На-ка, выкуси». Видит окаянный, что не сладить ему с мужиком. Молитвой берет его. И стал «нечистый» опять просить Бога: «Господи, отдай мне мужикову душу на потерзание». Но молитва дьявольская осталась без внимания.
Так еще и посичас «он» не знает, что бы с мужиком сделать. Воли-то, значит, «ему» от Господа нету. А богомол кажинный раз опосля молитвы оборотится к портрету: «Я тебе, — гыт, — кукиш». И тычит им «его» и в нос, и в рыло.
— Так. А по-твоему, нельзя уж очень-то с «ним» ссориться и шутить? — спросил я.
— Знакомо нельзя, коли добра хошь. Ведь вот «он» что с мужиком-то проделал.
Несколько минут рассказчица была погружена в размышление.
— И почто это было мужику «ему» кукиш казать? Как бы он его не замал, так, может, и «черный» бы ничего не стал ему поганить.
— Полно-ка, тетка, да ведь это все неправда; сказка это.
— Ну, у тя все сказки. Да рази мало таких случаев-то? Не бывает, что ли? Не верь. Мне что? Ты, знамо, ничего не веришь — говоришь, что ничего эфтого нетути. А еще все книжку читаешь. Что ты в ней читаешь-то? Больно уж ноне доделисты стали. Ох, хо, хо… Грехи.
Опять задумалась.
— А, слышь, намедни ты же читал в книге, как хаму-то «нечисть» донимала, покелева он, значит, читал над покойницей-то, ну, колдуньей-то? Да три ночи подряд донимала, а не то, что… Вот и в книжке про «их» написано, стало, «он» есть. А ты и того в разум не берешь.
Рассказ про утопленников
— Ну, час от часу не легче. Иль уж и в доме-то у нас домовой сидит?
— Домовой сам по себе, а тут другое.
— Что же другое?
— Да что ты, батюшка, али вчерась только приехал к нам? Не знаешь разве, на чем училище-то стоит? А допрежь того что тут было? Где хоронили самобивцев-то? Ведь не коло церкви, как таперича, не в ограде хоронили-то, а вот тута, где стоит училище. Кого хошь спроси, и все скажут, что училище на могилах стоит. Вот и понимай.
— Ну, что же из того, что училище на могилах стоит? Мало ли домов строят на тех местах, где прежде были кладбища.
— То кладбище. Дело совсем иное. Там упокойнички-то прайские; с панафидой хоронены, отпеты, значит. А ведь тута самобивцы: утопленники, да удавленники, да опойцы положены; безо всего, значит. Ну, души-то ихние и тоскуют, что без покаяния покончились. Вот и стонут. Спроси-ка Завьялихи, что у вас панеменя жила, что она слыхала внизу-то, в тасе-то, что в ночи делается? Кажину, говорит, ночь чудилось: то застонут, то учнут в счеты играть; а в окошко кому стучать середь ночи да кругом дому с огнем ходить? Знамо, самобивцы на покаяние просятся. Эфто уж завсегда так бывает. А домовой эфтого делать не будет, тот инно строит.
— Что же домовой делает? — спросил я.
— Домовой-то? А домовой — голова всему дому, он всех оберегает и дом блюдет, коли в дому все ему помысля.
Рассказ тетушки Катерины
Недалеча отсюдова, знаешь, есть деревня Шатенино? Вот в этом Шатенине и жила одна, значит, вдова, баба была робьяча: дети, значит, у ней были. Толь, вот ведь быть же греху, она и сжилась с «черным». Сядут обедать, она и ложку лишнюю на стол положит. Робятишки ее малы, малы, а и удумали спросить матку, почто это она на стол кладет лишнюю ложку.
— А ложку, — говорит баба, — эфту батьку надыть, он завсегда тута с нами живет, хоша и помер, а живет с нами; вы-то его не видите, а я знаю, коли говорю.
Долго ли, коротко ли, только стали суседи примечать, что баба что-то зачала с чрева прибывать. И ей в очи то же говорят. А она только про себя ухмыльнется и прочь от них отойдет. И все-то, батюшка, она как-то людей-то сторонилась. В деревне, знакомо, все про всех знают; ну и про бабу эту порешили, что она опосля шута распутно жить учала. Да толичко вот что, с кем слюбилась, не знают. Мужиков подходящих не было: либо стары, либо робятенки годов по 15. Думали, гадали, да так и не могли никого с бабой сложить. Только порядком время спустя одна бабенка и заприметила раз как-то, что в самую полуночь к бабе в избу через трубу что-то проблеснуло. Подумала бабенка, что бы эфто было такое? Одначе порешила постеречь и на другую ночь.
Ладно, вышла на другой вечер и дождалась полуночи. Что же ведь? Опеть то же увидала. Ну, знакомо, сейчас эфта баба сказала про эфто суседке-приятельнице, а та своей, и пошло. Так что вся деревня живым манером узнала, что к вдове в избу «черный» летает. В ту-то ночь все бабы не легли спать, а собрались у соседки, что насупротив вдовы жила, чтобы всем увидать этакое чудо. И доподлинно увидали: в самую что ни есть полуночь увидали они, что над вдовниной трубой огненный шар завертелся, потом вытянулся веревкой да прямо в трубу. Бабы, значит, сейчас из избы вон и к окошкам вдовниной избы слушать… Ну и услыхали, что надо было. Ну ведь, что те, батюшка ты мой, вышло? Ведь «он» замучил вдову-то: не родивши, померла. Да и ладно, что померла. А вдруг кабы родила, так поди-ка что бы и родила-то. Страсти. Избави нас от лукавого, Господи.
Рассказ тетушки Катерины
Тоже жила-была одна вдова с детками, и «покойный муж» ее с ней жил. Знала баба, что эфто за муж за такой. «Как так? — думает. — Мужа я сама схоронила и таперичи кажинную память панафиду служу, а накось, при мне сейчас тут все. Нет, не ладно что-то эфто. Нечистый тут впутался: потому покойника-то своего я страсти любила, а эфтого не люблю, хоша и эфтот аккурат такой же, как и тот, желанный. Ох, я грешница окаянная».
Только вот однажды в деревне ихней помер сусед. На покороны звали и вдову эту с мужем, а какой, в омут, муж. Ну, знамо, по порядку, все, как следа: покойника принесли к приходу за обедню, а потом и на кладбище. Все подошли к могиле, и вдова со своим тоже. Ну, опустили покойника в могилу, а черный-то и говорит вдове: «Встань мне на левую ногу своей левой ногой и гляди в гроб». Баба так и сделала. И видит она, что кто-то с покойника кожу дерет. «Что эфто делают? Почто?» — спросила баба. «А эфто, — говорит черный, — вот почто: какая баба, то есть жена, больно прытко тоскует по мужу да ревет, то черти („Спаси Господи“, — перекрестясь, молвила Катерина) сдерут с покойника кожу, а опосля один из ихнего отродья эту кожу наденет на себя и в мужевниной коже будет к его вдове ходить», — объяснил сожитель своей приятельнице. «А как этого миноваться?» — спросила она. «А нужно, — говорит, — добыть парную узду, да эфтой уздой-то и хлестнуть его».