Александр Бурцев – Русские народные сказки и суеверные рассказы про нечистую силу (страница 4)

Купаться без шейного креста и вообще вечером после заката солнца крестьяне избегают из-за боязни водяного. Есть ли жены и дети у водяных и не женятся ли водяные на утопленницах и девушках, проклятых родителями, в здешней местности никаких рассказов и поверий нет. Крестьяне знают, что все злые духи суть бестелесные, а потому и не могут иметь жен.

Водяные, по мнению крестьян, живут везде, но больше в глубоких местах и омутах. Больших болот здесь нет, а потому и никаких суеверных разговоров про них не существует.

Русалки, боровики, моховики и т. п. здешним крестьянам неизвестны.

2. Поля и болота принадлежат, по мнению крестьян, к ведомству лешего. Овины и бани населяют черти, называемые овинниками и банниками. Внешнего вида их никто не знает. Отношения их к людям, а также и всех остальных чертей, по мнению крестьян, одинаковы. Про взаимное отношение их никто из крестьян мне ответа дать не мог. Овинника никто не видал. Препятствий к топлению овина из-за существующего в нем духа — овинника — не существует, а не топят крестьяне тогда, когда бывают большие ветры. При первоначальном топливе овина некоторые из крестьян употребляют суеверный обряд, заключающийся в просьбе овинника о дозволении им сушить овин: придя в первый раз в овин, кланяются и говорят: «Батюшко овинник, пусти меня посушить».

Кликуши

3. Кликуш признают бесноватыми. Для исцеления их и изгнания беса поют в церквах молебны. Во время припадка прикрывают им голову, надевают на шею поченый хомут и разрывают ворох рубахи. Приближение священника кликуши чувствуют издали и ругают под влиянием будто бы находящегося в них духа. Когда поют Херувимскую песнь, то кликуши чувствуют особенное волнение. Вот что мне сказала про это одна женщина, бывшая кликуша: «Когда запоют Херувимскую песнь, то потянет, бывало, во мне все жилы, и ни за что не удержаться, чтобы не завопить, если товарки не зажмут правую руку и не заступят левую ногу, а если это сделают, то отнимут вопль, и я буду молчать». Беса в кликуш садят, по мнению народа, колдуны, знающиеся с чертями. Отчитывают кликуш священники и служат отчетные молебны. Дух, сидящий в кликушах, называет по имени и отчеству знахаря, причинившего вред больной, время, когда и где он это сделал, и признаки тех вредных вещей и способов, которые он приготовил для других.

4. Банника никто не видал, и никаких относов ему в бане не оставляют. Что в бане моются и парятся черти, поверье в народе есть, и даже некоторые слыхали это.

Федот Кириллов рассказывал: «Когда я был еще холостой, около 30 лет тому назад, шел в глухую полночь из дома в деревню Рогачево и, не доходя до деревни Долгова, поравнялся в поле с баней, в которой и услышал шум веника и какое-то жужжание, вроде разговоров, но без слов. Это парились черти. Я завопил: „Поприбавьте“, — и вдруг все затихло, а по мне пошел мороз, и волосы на голове встали дыбом».

В банях в здешней местности никогда не моются, а когда приходится топить для сушки льна в первый раз, то некоторые из крестьян просят на то дозволения у банника так: приходят в баню и кланяются: «Батюшко банник, пусти меня посушить».

СКАЗКИ И РАССКАЗЫ

НЕБЫЛИЦЫ

Лесники

Двум лесникам пришлось ночевать в лесу. Они увидали огонь. Один из них пошел к этому огню и увидал там старика, который лежал около костра.

Лесник стал просить у старика огня. А старик ему и говорит:

— Скажи небылицу, так дам тебе огня.

Лесник согласился, присел к костру и стал сказывать небылицу.

— Нас было сорок братьев, — начал рассказывать лесник. — Все сели на сивого коня, на котором было сорок пежин[9]; на каждой пежине сидел брат. У среднего, сидевшего в середине, был за поясом топор. Хлестал, хлестал он им своего коня и разрубил его пополам. Передняя часть и ушла от задней.

Потом я услышал, что на небе скот очень дешев. Я пошел туда, но оттуда не знаю, как сойти. Тогда я стал бить скот, из кожи шить ремешки и по этим ремешкам стал спускаться. Но ремешков-то не хватило. Я спустился у деревни против гумна. На том гумне крестьянин веял овес. Я мякину-то стал хватать да вить веревку, а потом, когда близко стало, я упал на гумно. Мужик испугался и убежал.

— Вот тебе и небылица, — сказал лесник старику.

Старик дал ему огня, и он ушел.

О приключениях с охотниками

В одном доме жил дедушка Макар с женой Варварой. У них было два сына. Они занимались охотой. Однажды дедушка отправился со своими сыновьями на охоту и, проходив весь день до самого вечера, они набили порядочно кой-какого зверья. Наступила ночь. Они расположились ужинать. Вдруг к ним на огонь выходит зверь. Дедушка Макар взял ружье и выстрелил в зверя. Зверь свалился. Охотники сняли с зверя шкуру и повесили ее на древесину, а туловину они отбросили далеко в сторону. Только что оно упало на землю, как вдруг вскочило на ноги и, словно живое, побежало в лес.

Сдивился такому чуду дедушка Макар и говорит своим сыновьям:

— Как это могло случиться: шкуру со зверя сняли, а туловино побежало?

— Нет, это что еще за диво, — отвечает ему старший сын, — вот у дедушки Герасима было так действительно большое диво.

У дедушки Макара разгорелось любопытство, и ему страсть как захотелось узнать, что это было за диво такое у дедушки Герасима. И он решил идти к нему немедленно: «Хоть и далеко живет Герасим, — рассуждал он сам с собою, — а все-таки пойду к нему, узнаю, что это за диво такое у него было».

Дедушка Макар отправился в путь. Шел он два дня и только на третий дошел до Герасима. Зашел в дом. За столом сидит дед Герасим, бородка порядочная, а усиков нет.

— Вот, дедушко Герасим, — сказал Макар, — я до тебя пришел.

И он рассказал ему о случившемся.

А дед Герасим и говорит ему:

— Вот, Макар, и у меня было диво. Я тоже сам охотник, этим занимаюсь. Ходили мы, это, в лес. Проходили день до вечера, как и вы. Стали ужин варить. Только что огонь разложили, — подходит к нам черт и говорит:

— Дядя Герасим, я есть хочу.

А я ему отвечаю:

— Чего есть? Мы что сварили, то сами выхлебали.

Черт все свое твердит: есть хочу.

— На, вот, бери тогда собаку, — сказал ему.

Только ноги промелькнули собачьи — черт вмиг ее слопал и опять за старое:

— Герасим, я есть хочу.

— Ну, когда бери другую, — сказал я ему.

Сожрал черт и другую и снова твердит:

— Герасим, я есть хочу.

— На, вот, бери сына, — ответил я.

Черт съел моего старшего сына, а потом убрал и младшего. И все-таки ему, окаянному, мало: знай твердит свое: «Герасим, я есть хочу». Я подал ему ружье. Только сбрякнуло ружье, сожрал черт и его. Я остался один. Проходит с час времени. Вдруг поднялась сильная буря, и черт подкатил ко мне на тройке и говорит:

— Садись, дядя Герасим.

Я и думаю про себя: сесть — не ладно, да и не сесть — тоже не ладно. Взял и сел. Опять задул ветер, и поднялся сильнейший вихорь; деревья так и гнутся. Я одной рукой держался за шапку, а другой за телегу. Долго катал меня черт по лесу, а потом и говорит:

— Видишь, дядя Герасим, вон ту деревину?

— Вижу, — отвечаю я.

— Держись, — говорит, — за эту деревину. Если не удержишься, то не бывать тебе больше на родине.

И вот, как только доехали до этого дерева, я и ухватился за него руками. Черт ускакал, а я остался висеть на дереве. Держаться было очень трудно, а спуститься вниз страшно. Да к моему счастью ночь была такая лунная да светлая. Я и давай глядеть да поглядывать. Глядел это я, глядел да вдруг и увидал на печи свою старуху. Потом оглядел и своих сыновей — опять они со своими женами, как и всегда. Далее вглядываюсь — лежат у дверей и собаки, и ружье цело висит, как ни в чем не бывало, на стене. Я и закричал свою старуху: «Эй, старуха!». Старуха встала, осветила избу. Я от воренца отцепился, сел на лавки, сыновей разбудил и говорю:

— Что это со мною случилось?

— Не знаем, — отвечают сыновья, — как ты тут очутился. Вчерашнего дня мы пошли одной дорогой, а ты ушел другой и домой не являлся.

Я рассказал сыновьям о своем событии, что со мною случилось.

— Наверно, над тобой черт подшутил, — сказали сыновья.

Присказки

Это пока не сказка, а присказка; ведь присказка перед сказкой, что верста торчит в дороге полосатая; без нее не узнаешь, далеко ли прошел и длинен ли еще путь остается.

Засказывается сказка, разливается по печи кашка; сквозь печь капнуло, в горшок ляпнуло; течи, потечи, идет добрый молодец из-за печи на свинье в седле, топором подпоясался, ноги за поясом; квашня старуху месит. Я ей сказал: «Спорынья в старуху!» — она как схватит из-за лопаты печь, меня печью хлесь; я побежал через портки, приступок и изорвал.

За белы руки принимали, за столы белодубовы сажали, за скатерти браные[10], за яства сахарные, за питья медовые.

На море, на океане, на острове на Буяне стоит бык печеный: в заду чеснок толченый, с одного боку-то режь, а с другого — макай да ешь.

В чистом поле, в широком раздолье, за темными лесами, за зелеными лугами, за быстрыми реками, за крутыми берегами.

Я сам там был, мед и пиво пил, по усам текло, а в рот не попало; на душе пьяно и сытно стало.

Под светлым месяцем, под белыми облаками, под частыми звездами и проч.

Шапка-невидимка. Сапоги-самоходы. Скатерть-хлебосолка. Сума — дай пить и есть. Ковер-самолет и проч.