Александр Бурцев – Русские народные сказки и суеверные рассказы про нечистую силу (страница 33)

Сижу я на елке, и еловая шишка в руках (рис. Л. Альбрехта)

Рассказ

Савватиев день в Заозерье — праздник, варят пиво. Мелешовский мужик забыл, как его звать-то, пьяница, рад празднику, ходит по деревне да пирует, в том дом сходит, да в иной, и понаберется. Вот уж поздно вечером вышел он из одного дома и видит в конце деревни огонек. «Пойду, — говорит, — еще туда, видно, есть гости, подадут стаканчик и мне». Шел, шел, огошки[63] не стало, и видит перед собой большое село, торговое, по обеим сторонам лавки с разными товарами, и торговцы сидят за прилавками. Как пьян не был мужик, а видит, дело не ладно, взял да и перекрестился. Как перекрестился, никакого села и не стало, а стоит он на лаве[64]; только бы еще шаг шагнуть — и упал бы он прямо в реку. От деревни-то, знаешь, река-то верст 5 хороших будет, вот он, огошек-то, где был.

—

К лешему в гости (рис. Л. Альбрехта)

В Городишке это дело было, тоже о празднике, только не знаю, о каком. Мужик-то другой из волости гостил там: везде-то он выгостил и пошел домой, больше уж гостить негде. Идет и говорит: «Где-где я не гостил, везде-то выгостил, разве только у лешего не был». Идет, а сам пошатывается. Вот и попадает ему навстречу старичок. «Пойдем, — говорит, — ко мне в гости». — «А далеко ли будет?» — «Недалеко, тут и есть». Попошли нем ножко, и видит мужик: стоит дом особняк — старик и ведет его туда. Пришли, смотрит мужик, на столе всего-то всего наставлено: и пива, и вина, и пирогов-то всяких. Посадили мужика за стол, угощают. Мужик выпил рюмку, а сам думает: «К лешему, к лешему я попал, наверное, надо выбраться». И говорит хозяину: «Спасибо, дедушка, за угощенье, всем доволен, только ты уж, пожалуйста, проводи меня на дорогу, надо домой идти, боюсь — не заблудиться бы». — «Ладно, — говорит, — пойдем». Идут они тихошенько, а мужик все думает: «Эх, заведет меня леший куда-нибудь, а делать нечего, попался, дак иди». Вдруг старик и говорит: «Топере, дядя, не заблудишься», — и не стало старика. Мужик смотрит, а он у самого своего дома стоит на крыльце. «Топере, — говорит, — верно, не заблужусь».

Рассказ

Около г. Вельска молодой парень ходил лесовать, ставил, значит, на зайцев силья, клещи, ну, ловил и других зверей. Только, значит, все неудача, что ни наставит ловушки, все пусто. Раз идет этот парень с лешни[65], попадается ему старичок: «Куда, — говорит, — паренек, ходил?» — «А ходил я, дедушка, лесовать, да ничего не попало». — «Плохо, — говорит, — видно, ты ничего не знаешь». — «Нет, дедушка, ничего не знаю». — «Нет ли, — говорит, — у тебя хлеба?» — «Нет, был, да весь вышел, а вот соли немного осталось». — «Давай, — говорит, — и соль». Парень подал старику щепотку соли, тот что-то нашептал и подал парню. «Вот, — говорит, — сходи с этой солью на лешню: никогда не придешь с пустыми руками; только про это никому не сказывай. На какого бы зверя не поставил, тот непременно и попадет: поставил на зайца, попадет заяц, поставишь на лисичку, попадет лисичка». Вот парень поблагодарил старика и пошел домой. На другой день и пошел он в лес с клепцами[66] и поставил их все на зайцев. Дня через два приходит, а в каждом клепце по зайцу. Лесует парень, народ не может надивится — то рысь принесет, то лисицу, то норку, то каждый день по ноше, и никому не сказывает, отчего ему такая удача. Раз и собирается парень на охоту в воскресенье, эдак перед заутреней. Отец увидал, что парень собирается в лес, и говорит ему: «Полно, Ваня, не ходи в праздник, находишься и в будни, что за охота? Люди в церковь, а ты в лес». — «Нет, — говорит, — тятя, схожу. Клепцы поставлены давно, до обеда-то вернусь». — «Ну, — говорит, — как хочешь». Вот парень взял лыжи и пошел.

Стоит дом преогромный, двухэтажный, и огоньки в окнах видно (рис. Л. Альбрехта)

Тащат всякой похлебки (рис. Л. Альбрехта)

Идет, идет, а клепцов не видит, и зашел он, должно быть, далеко, смотрит: место незнакомое, мыс да выложки — и не пройдешь. Видит, что зашел неладно и идти не знает куда, пошел уж наугад, что, мол, будет. Шел, шел и видит: стоит дом преогромный, двухэтажный, и огоньки в окнах видно. « Дай, — думает, — пойду, что будет, то будет». Идет — двери-то не заперты. Вошел в комнату, смотрит, сидит тут девка, да и девка-то знакомая, из ихней деревни. «Ты как, — говорит, — сюда попал, Иван? Ведь неладно, здесь черти живут, и тебе, пожалуй, домой не бывать. Вот что, — говорит, — слушай, что я тебе скажу, то и делай. Сейчас придут к тебе черти и нанесут всего — и есть, и пить; ты только ничего не ешь и не пей, а то дома тебе не бывать. Потом тебя станут мучить и издеваться, ты не бойся, отступятся и потом уйдут, я в это время отворю двери, так ты не зевай, убегай». Только что она это проговорила, вдруг прибегают черти, только, значит, в человеческом образе, и тащат всякой похлебки и вина, ну всего. Только наш парень ни к чему не дотрагивается. Вот и давай его те мучить всяко-всячески. Мучили, мучили, видят, что толку мало — отступились от парня и ушли. Как только это они ушли, девка сейчас и отворила двери, парень выбежал, смотрит: лыжи прислонены к елке. Взял это он лыжи и пошел. Долго шел, а место все незнакомое. Мороз, есть охота, а есть нечего; из сил выбился, идти не может, и лег. Тут бы он и замерз, да, по счастью, ехали мужики по бревна, один и увидал; видит, лежит как бы и человек, а боится, потому тот весь черный. Мужики и говорят: «Да что ты боишься? Тоже див да крещеный, дак знает молитву». Мужик подошел и спрашивает: «Ты крещеный? А ну перекрестись». Тот перекрестился и прочитал «Отче наш». Тут мужики подобрали парня и увезли домой. Только даром ему это не прошло: отморозил парень и руки, и ноги, а все-таки и тепере жив.

Один мужик увидал, что лежит человек (рис. Л. Альбрехта)

Дак вот, значит, и опасно лесовать с наговором-то. Наговор наговору рознь.

—

Сек мужик в лесу перелет (дрова, которые пролежали лето срубленными. Рубят обыкновенно весной для обдирки скал, потом оставляются, и если скалы драли близко, то на следующее лето срубленные березы употребляются на дрова), насек поленницу и ушел. Только приходит на другой день рубить дрова, а поленница вся раскидана в разные стороны. Что за оказия, кто раскидал? Кажись, и прийти некому да некогда. Собрал мужик дрова, принялся опять рубить, нарубил, склал в поленницу и ушел. Назавтра опять приходит, смотрит — дрова опять раскиданы. Плюнул мужик да и говорит: «Видно, леший поленницы у меня раскатывает». Только что помянул лешего, вдруг, откуда ни возьмись, приходит к нему мужик. «Давай, — говорит, — дядя, помогу». — «Помоги, помоги». В это время мужик колол березовый кряж (бревно), коим заколачивал. «Суй, — говорит, — вот руки-то в щель, раздери мне кряж-то». Тот только засунул руки в щель, мужик лишь выколунул клин-то. Э! Тот и заорал нечеловечьим голосом, да ну бежать с кряжем-то, и рук выдернуть не может. «Ладно, — говорит мужик, — потом поленниц раскидывать не будешь».

Да ну бежать с кряжем-то, и рук выдернуть не может (рис. Л. Альбрехта)

Рассказ крестьянина А. Панова

Раз осенью я ходил по лыко вместе с Лаврушом с Мосиева (деревня). Дело это было около Покрова, подмерзло. Вот мы идем долбинкой (тропка), а время не рано, перед потемками. Вдруг слышим пение, вот поет кто-то. Да и раз я и говорю: «Лавруш, слышишь?» — «Слышу, — говорит, — кто-то поет». Слов разобрать не можем, а голос слышим. Ну, это так и оставили, мало ли кто поет. Попошли немножко, видим, березняк, такой хороший. «Давай, — говорю, — Лавруш, подерем этот лык». Он отошел эдак в сторону от меня, срубил березу, дерет себе лыка, я тоже. Вдруг как закричит во все горло, я испугался, да к нему ну бежать. Прибежал, спрашиваю: «Что ты, Лавруш?» А он и слова выговорить не может, только молчит. Еле-еле пришел в себя и говорит: «Пришла, — говорит, — ко мне девка, высокая, белая, косы распущены, да как схватит меня рукой за галстук (шарф), и галстук сорвала». Я посмотрел, а у него на шее пятно большущее, багровое, как будто пальцем придавлено. «Ну, — говорю, — Лавруш, побежим скорее домой, это леший с нами шутит, чтобы чего худого не сделал, видно, березняк-от — это его». Тут мы с Лаврушем скорее домой, и лыка оставили. Истинная правда.

Пришла, говорит, ко мне девка, высокая, белая, косы распущены (рис. Л. Альбрехта)

Рассказ про банника

Раз ходил мужик на реку по рыбу; звали его Иваном, по прозванию Вычурко. Приходит это он с реки в воскресенье и говорит бабам: «Бабы, истопите-ка баню, мне що-то охота попариччо». Те и говорят: «Да мы вчера ходили, ступай, ежели ты один, баню истопим». Вот истопили баню, и Вычурко пошел в баню уже под вечер. Ждут-пождут, Вычурка из бани нет. Домашние стали беспокоиться и пошли в баню проведать. Приходят, а он сидит посреди бани весь поцарапанный, ничего не говорит, ясыка (языка), значит, нет. Вынесли, это, его из бани, через сутки Вычурко и умер, так и не сказав, що с ним случилось.

Дело это было в Кокшельге. Мужик с сыном, лет эдак 20 было ему, сыну-то, рубили баню, срубили, как следует, отмастерили и топили уж ее. Вот сына-то и взяли в солдаты. Раз приходит баба и просит у солдатовой-то матери истопить баню, а та и говорит: «Да, дам я тебе баню топить, лучше, — говорит, — черту дам, пусть топит». Вот ведь оказия, черт-то привезчив. Що ты думаешь? Ведь привязался, окаянный, к словам, не дав жо топить баню никому. Как станут топить, братец ты мой, накладут каменку, затопят, только уйдут носить воду либо що, придут, а в каменке и пеплу-то не останеччо, не только що огня, все выпорхает окаянный, вот ведь какой. Эдак делал постоянно, как только затопят баню. Делать нечего, отступились и от бани. Вот года через три сын-то и приходит из солдат, все как следует — гостит. Раз он и говорит: «Истопи-ка, мама, баню». — «Истопить-то я бы истопила, да нельзя». — «Как так?» — «Да так, дитятко, черт не дает». — «Как не дает?» — «А как затопим баню, так все из каменки и вспорхает, и пеплу-то що есть не оставит». — «Ах он, распротак его м-ь. Да я рубил баню, да щобы и не мыться в ней; топи, мати, я пойду». Мать и говорит: «Нет, ступай банничай, как хочешь, а я не стану». Тот пошел, принес дров, наложил каменку и затопил. Что ты думаешь? Ведь ничего, протопилась каменка, солдат наклал другую, пришел домой и говорит: «Вот, — говорит, — стращали чертом, а черт, видно, вымылся сегодни и не топит». Ладно. Истопив солдат баню, и говорит: «Ну, тепере ступайте, мойтесь». — «Нет, — говорят, — мы не пойдем, а ты как хочешь». — «А знамо дело, я пойду». Взяв рубаху и пошел. Разделся, моется, все ничего. Вдруг из-под полка выскакивает мальчик и говорит: «Пусти, дяденька, помыться». — «А мойся, — говорит, — не жавко». Сам думает: «Невелик черт, как хвачу, так и голову отстегну». Совдат-то, говорят, эдакий был дюжий, проворный, да и молодой. Ну, силы было много. Смотрит совдат, а мальчишка все прибывает да прибывает. Видит солдат, что дело неладно. Надел рубаху, а подштанники взял в руки да как хватит подштанниками черта по голове наотмашь. Смотри, ведь тот устоял — не свалился. Совдат бежать, а черт уж в дверях, схватил совдата за руку, тот уперся в косяк и косяк выставил, а все-таки вырвался.