Александр Бурцев – Русские народные сказки и суеверные рассказы про нечистую силу (страница 32)

— Ах ты, острожник! — говорит один из них другому.

— А вы — честные люди? У тебя и сейчас мать из-за отца гуляет, — отвечает ему другой.

Такие и подобные им выражения ежедневно слышал маленький Ваня от своих товарищей. И в конце концов он решил в своем уме, что не стоит обращать внимание на ругань глупых и грубых товарищей, а следует пропускать незамеченными их брань и разные клички, так как его стариков — он прекрасно понимал то — никому и не за что упрекнуть в чем-либо худом, потому что они в действительности худого никому не делали и жили честно и благородно.

И Ваня продолжал по-прежнему жить со своими стариками и помогать в работе.

Вот уж минул Ване семнадцатый год, и он из мальчика превратился в красивого и стройного молодого человека. Но все еще он ничего не знал о своем происхождении, так как старики никогда ни слова не обмолвились ему об этом.

Но как ни скрывали старики от Вани тайну его происхождения, однако он узнал об этом.

В одно прекрасное время совершенно случайно в руки Вани попали оба пакета, распечатав которые, он в одном нашел бумагу, написанную его отцом, перстень и пояс, а в другом — десять тысяч рублей. Ваня, не сказав ни слова своим старикам, ночью потихоньку ушел из их дома, предварительно захватив с собой свою находку, т. е. оба пакета.

Однако Ваня не пошел отыскивать своих родителей, а направился в ближайший город и поступил к одному купцу в приказчики. Он не хотел ослушаться родительской воли и явиться к ним моложе двадцати лет, как о том сказано было в написанной отцом бумаге.

Ваня пожил у купца ровно три года, и когда ему наступил двадцать первый год, отправился к своим родителям.

Придя в город, которым управлял его отец, он явился к нему лично и предъявил бумагу, перстень и пояс.

Родители Вани несказанно были рады его приходу и тотчас поселили его у себя в доме вместе с собой.

Вскоре же молодого правителя женили на богатой и знатной девушке, и родители назначили его наследником их богатства.

И стал Иван Иванович благополучно поживать с молодой женой и растить своих деток.

Гусь-богатырь

«Мне уже 88 годов теперь, — говорила рассказчица. — Когда я была маленькая, то слышала от покойного дедушки, что за 20 верст вверх по реке Сойде есть ручей Гусинец, возле которого жил когда-то Гусь-богатырь. Возле ручья, текущего вверх от р. Сойды, есть Гусева поляна, теперь сделавшаяся бором, на котором растут огромные сосны. Здесь еще видно место, где было Гусево жилище, по остаткам груды камней. Недалеко вниз по реке Сойде большой порог. В этом месте жил Гусь со своей семьей, которая состояла из жены, дочери и маленького сына. В то время ходило по Руси много разбойников. Один из разбойников со своим атаманом, привыкший ходить после грабежей, убежал в это уединенное и сокрытое место. Атаман хотел убить его из-за любви его жены. Убить, однако ж, не удалось, не хватило силы против богатыря. Раз жена подпоила своего мужа и стала его спрашивать:

Жена подпоила своего мужа (рис. В. Ткаченко)

„Скажи, дружок, ты чего-нибудь боишься, есть что-нибудь такое, от чего ты слабнешь?“ Гусь сказал: „Боюсь я женских волос. Если хоть одним волосом обмотать мне руку, я не могу тронуться с места“. Жена перевязала сонного мужа волосами. Он проснулся и понял свою ошибку. Жена же в виду мужа спала с разбойником-атаманом. Дети Гуся еще не спали. Гусь велел дочери взять свечку и пережечь волосы. „Как скажу я на тебя молодому батюшке, так он тебе задаст“. Отец велел дочери замолчать. Когда дочь уснула, маленькому сыну, спавшему на шестке, стало жаль отца. Он зажег свечку и пережег волосяную перевязку. Отец соскочил с печи и тихонько подошел к бане, где спали 40 разбойников. Он выдернул банную матицу[57], и свалившимся потолком задавило разбойников. Сам он пошел и лег по-старому.

Сын пережег волосяную перевязку (рис. В. Ткаченко)

Гусь подхватил палицу и снял атаману голову (рис. В. Ткаченко)

Жену и дочь связал вместе спинами и спустил на плоту с речного порога (рис. В. Ткаченко)

Атаман проснулся утром и спрашивает у Гуся: „Какой ты сон видел?“ Гусь отвечает: „Поставил я во сне слопец[58], в который попало 40 тетеревей; один еще ходит, и тому не миновать“. Атаман, поняв, в чем дело, стал ругать Гуся. Гусь схватил палицу и снял у него голову; жену и дочку связал вместе спинами и спустил на плоту с речного порога по реке Сойде. Сам Гусь с сыном переселился в город Каргополь, где и умер. Сын его давным-давно писал из Питера крестьянам, чтобы они искали на Гусевой поляне богатство, покрытое сверху камнями и бороной[59]. Ухтозеры искали этого клада и нашли только куски какой-то шелковой материи».

Три братца — три Иванца

Жили-были три братца, три Иванца, у них были три снохи, все Евгении. Вот случилось трем братцам, трем Иванцам полевать[60]. Отправляются в лес. Шли, подошли, увидели тетеру на ели, хотели застрелить, смотрят, а у ружья-то нет замка. Вот один братец Иванец и говорит другому братцу Иванцу: «Сходи домой, возьми замок, а я тем временем огня разведу, и съедим тетеру». Как только один ушел — другой говорит третьему братцу Иванцу: «Долго проходит; ты полезь на ель и поймай тетеру». Братец Иванец влез на ель и хочет поймать тетеру, а та между тем вспорхнула и села на другую ель. Вот он, сидя на ели, раскачивается и хочет перепрыгнуть на другую ель. Прыгнул, да не на другую ель, а на землю и убился. Приходит братец Иванец и видит, что младший братец Иванец лежит на земле, и говорит среднему братцу Иванцу:

Братец Иванец тащит из ямы братца Иванца (рис. В. Ткаченко)

«Ты, братец Иванец, и не подождал меня, застрелил тетеру, да и позавтракал». Пошли они дальше. Вдруг собака их напала на след какого-то зверя, побежала за ним, добежала до пропасти и вскочила туда. Пришли два братца Иванца к яме и видят, что нет собаки. Старший братец и говорит: «Я тебя привяжу за ноги веревкой, а ты в эту яму спустись, и когда поймаешь тетеру, затряси за веревку, и я тебя вытащу». Средний брат послушался слов старшего брата, спустился в яму и немного спустя затряс ногами. Брат потащил его. Тащит, потащит, а вытащить не может. Собрал все свои силы, вытащил братца без головы и положил его на землю возле ямы и думает: был ли брат с головой или нет. Пришел домой и спрашивает у снохи: «Евгения, была ли у братца голова?» Та отвечает: «Утрось блины кехтал[61], а головы посмотреть не догадалась».

Братец Иванец влез на ель (рис. В. Ткаченко)

Рассказ крестьянина П. Иванова

Знавал я мужика, тоже с Пельшины, такой дурной мужичонка, дурнее меня. Он-то и рассказывал, как нечистый носил. На Пельшине-то Егорьев день пивной праздник. «Я, — говорит, — с Егорьева дня пировал долго, пировал, пировал, да вижу: мужики-то беруччо за соху. Стой, думаю, будет и мне пировать; да пуще баба ругаеччо, поедом съела. Встал я утром ранехонько, нашел немножко винца, опохмелился да и говорю бабе: „Баба, я седни пойду в кузницу, надо сошники[62] товарить да начинать пахать“. — „Дак що? Ступай, будет уж пировать-то. Смотри-ка, все пашут, а у тебя сошники еще не готовы“, — и пошла, и пошла. Я схватил скорее шапку да сошники и побежал, а она еще на дорогу-то напевает. До кузницы не шибко далеко, иду это я потихоньку, и всего-то версты с четыре; думаю, все равно день-то манит, а в голове-то не то щобы шумит, а так неловко, ну, знамо, дело с похмелья. Вдруг, братец ты мой, нагоняет меня мужик на лошади, и мужик-то знакомый. — „Садись, — говорит, — паре, подвезу“. Я сел, и поехали. Едем да разговариваем. Подъехали к кабаку, мужик остановил лошадь. „Выходи, — говорит, — выпьем по стаканчику. Я привяжу, — говорит, — лошадь, да и иду за тобой“. Я вошел в кабак, выпил стаканчик, сижу, дожидаюсь мужика, а его нет да и нет. Вышел из кабака, смотрю: ни мужика, ни лошади нет, их и след простыл. Ну, думаю себе, видно, неохота ему меня везти-то, и обманул, и пошел я, братец ты мой, один; до кузницы недалеко, скоро дойду. Вот иду, смотрю: стоит солдат, да и с ружьем. „Куда ты, — говорит, — черт серый, лезешь, или не видишь, что здесь караул“. Что, думаю, за оказия, какой такой караул. „Да какой, — спрашиваю, — служба, караул-то тут?“ — „Дурак, видишь, застава, да ты, приятель, откуда?“ — „А с Пельшины мы, — говорю, — будем“. — „Никакой я Пельшины не слыхал, где это такая Пельшина?“ — „Да в Вологодской губернии“. — „По кой это черт тебя сюда-то несет?“ — „В кузницу, я, служба, пошел, сошники наваривать“. — „Давно ли из дома-то?“ — „А часа с три; не боле будет“. — „Ну, дак скоро это тебя леший нес. Ведь ты пришел в Казань, верст триста за Москву, будет это Казань-то“, — говорит солдат. Вот те, думаю, раз, и взаправду меня черт носил. А служивый только хохочет, ему что? Не пахать, и надо, отстояв свои три часа, да и в казармы, а мне до Пельшина далеко. Расспросил я служивого, как мне пробраться домой, и пошел. Думаю себе, хоть и не так скоро, как черт меня нес, а все-таки дойду. Иду это я себе потихоньку, вдруг догоняет меня тройка, ямщик едет порожним. „Садись, — говорит, — подвезу“. Я сел, едем потихоньку, приехали в Москву, все как следует, да прямо к трактиле. Приходим в комнату, все как следует, трактил, дак трактил и есть, как и у нас в Кадникове. Ямщик заказывает чаю, принес нам половой приборы. „Дайте-ка нам, — говорит, — полумерок водки“. Принесли и водку, рюмки, все как следует. Ямщик наливает рюмку. „Пей“, — говорит. „Нет, брат, ты начинай“. Тот выпил, наливает другую. Я взял рюмку, хочу пить, да и перекрестился. Как, братцы вы мои, перекрестился, так ни Москвы, ни трактира, ни ямщика и не стало, а сижу я на елке, и еловая шишка в руках, а деревня-то наша и видна с елки-то. Дак вот какую штуку сыграл со мной леший, да скоро же он, ребята, и носит, а кажись, и ехали-то тихо».