Александр Бурцев – Русские народные сказки и суеверные рассказы про нечистую силу (страница 28)
— Когда идешь на ключ за водой, то надо ни с кем не говорить. Кто встречу попадет, надо ничего не спрашивать, не сказывать. Сойдешь на ключ, помолишшо на все четыре стороны. Возьмешь с больного хоть крестик или чего-нибудь другое и повесишь на елочку. Кто буди этого ключа не узнает, тот буди не ходит за водой. Всем ходят: и старым и малым. Придут за водой, как задумаются: на живое али на мертвое. Как на живое (к выздоровлению), воды ча стоит, как стеклышко, свежая; как на мертвое (к смерти), так ключи забьют: завыскакивает оттуда с песком. Когда черпают воду, говорят: «Чар водяной, чар земляной, чарица водяная, чарица земляная, дай мне водычи на доброе здоровье рабу Божьему (имя больного)». И зачерпывают воды с ведерочко.
Как приходила умершая жена
Лежу, эта, я раз вечером на полу. Ушшо (еще) ночи-то немного было, только что стемнело. Вдруг кто-то в воротах кольнул. В воротах-то прошел да и в избу идет. В избу-то зашел, да и уперся в воронеч-то (балка, на которой держатся полати), да и стоит. Я и спросил: «Хто такой пришел-то?» А ен мне и сказал: «Я, Васильюшко». Я так и оммер: поднялся эдак маленько, да и гляжу, да и увидал, что вбыль[48] стоит хозейка. Надзобилась[49] в казачин[50], в бороздатый[51] сарафан, на голове красный платок и кокошник с белым позументом. Я, грешной, не робкий, осмелился и спросил у нее: «Зачем ты сюда пришла-то?» А ена мне в ответ: «Как зачем пришла? Проведать-то, думаю, вас надо ведь?» Я ничего не испугался, говорю с ней. Опять и сказал ей: «Куда свезена, так поди с Богом, а нам с Фенькой (дочкой) и без тебя жить хорошо». Она мне и сказала опеть: «Ну уж ковды посылаешь, так я и пойду». Как уж вышла за ворота-то да ушшо под окошком-то, сказала: «Топерь уж я больше к тебе не приду, топерь уж ты ко мне иди». Как она-то ушла, и возьми меня страх: дрожу-то так, сам так от постели-то и отскакиваю, а волосье все стало дыбом. Всю ночь на постели провертелся, насилу до утра дождался.
О порче на свадьбах
Женился раз богатый мужик. Во свадьбе-то у жениха и у невесты было по колдуну. Едет от венченья (венчания). Вот невестин-от колдун да и вздумал пошутить над жениховым. Вдруг у жениха лопнула дуга. Все забегали, засуетились. Колдун от жениха и говорит: «Стой, ребята, не трожьте ничего: я все сделаю». Взял женихов-от колдун у всех пояса, связал ими дугу, запряг и сказал: «Как эта дуга гнется и скрипит, так гнись у колдуна спина и скрипи». Вот невестина колдуна с той поры и закоробило. Приехали домой. Колдуну так тошно и стает. Подходит он к женихову колдуну, да прямо ему и в ноги: «Батюшко, родной, — говорит, — развяжи, Христа ради, и дугу, чтобы я больше не маялся». — «Нет, — говорит тот, — когда ты так сделал, так и пускай тебя коробит всю свадьбу». Так он и не развязал, пока свадьба не прошла.
О чертях
Черти были у Аксиона Парамонова (крестьянина деревни Балахтины Воздвиженской волости). Они родятся из чего-то. Они его-то и мучат: «Давай, — говорят, — работы». Он мучился, коленкам так и притянет к груди. Это было на бисиде[52], годов пятнадцать прошло уж. Он не мог распорядиться; он, значит, опьянел, а они у него работы просили. Пошлет на елке иголки (хвои) считать, а они сосчитают скорехонько; опеть и придут, опеть и просят работы. А опеть пошлет их на осине листья считать, а они скорехонько опеть и сосчитают; на осине-то больше бьются, что-что их листьев меньше, нежели иголок на елке: ветром их сгибает и шевелит. Ну, он потом и отправил их на озеро: «Заливайте, — говорит, — кол» (выше уровня поставленный). Вот они не могли залить-то. Я говорю: «Ведь опеть они скоро сделают и придут». А он говорит: «Нет, уж не скоро придут: пытаться будут сутки-двое». А как опеть придут, он опеть и даст им чурбан осиновый тянуть. Он отсечет его короче на пол-аршина себя (своего роста) и велит им вытянуть с него. Они петаютца сутки, не одни, не могут вытянуть. И опеть просят работы. Он опеть заставит их веревку вить из песку. Опеть сутки-двое петаютца.
Мы видали много раз: он нам казал их (чертей). «Я, — говорит, — сейчас кликну своих ребят, так сейчас и явятся». В избе и на улице видали. Я на веку человек у трех видел эдаких, право страшно: маленькие, востроголовые такие, с кошку-то будут; на двух ногах ходят. (На вопросы: какое лицо у чертей, есть ли рога, копыта? — рассказчик не дал определенного ответа.) Лицо — бог ее знает — я не глядел… ни на какое не похоже лицо… сами голые, черные, руки коротенькие — это вот все равно как у собаки лапа, вот. Я немного и глядел их — страшно было: напустил их целую избу на бисиде; лезут на лавки, на полки, везде. Все девки убежали из избы. Были они (черти) в избе около часа. Все хахали над ним.
В пречистую (престольный праздник) он (Аксиан Парамонов) был пьян, а я-то не пью. А пошли мы тут в другую деревню, ну всего как с версту, ну да в одном поле. А он же сам и говорит: «Смотри-тко, робята, как поросяток-то бежит». А мы знаем, что он уж это сделал. На лугу мы видели маленьких свинок множество, как черных кочек; востроухие все, не пищат, ничего… ушки, как у зайчика, — в одно место сложены. Все опять скоро куда-то девались.
Он (Аксион Парамонов) Богу не молился, не гавливал[53] никогда.
Нашей барыне, Прасковье Николаевне, он давал их (чертей): «Возьми, — говорит, — парочку — самчика и самочку. Тебе, — говорит, — с парой веселее будет». — «Нет, — говорит, — мне одного дай». Одного он не дает. Одного возьмешь, так один и будет, приплоду не будет.
Особенно его (Аксиона Парамонова) донимает кривой (черт), покою не дает, все без дела не может быть, все работы просит.
Демон во время грозы
…у моего тестя просился в пазуху. Вот это я вам все скажу. Пускай хоть Анкудим Алексеевич (местный учитель) спросит у детка моего, так он скажет все. Вот что: тесть мой пахал в поле. Бежит мальчик около десяти лет: «Пусти, — говорит, — дедушка, меня в пазуху от дождичка». А он (тесть) ученый и слыхал раньше эту статью. «Нет, — говорит, — я тебя не пущу». Он уж у него везде просился. «Нет, — говорит, — не пущу: иди, под деревенку стань». Он пошел. Деревенку-то всю исщепало, во — мелы так и взяло (разбило на мелкие части). Ведь тоже был нечистый дух: если бы человек он был да его бы громом убило, было бы тело; а тела-то не было. Значит, кто же, как не нечистый дух?
Шли два брата дорогой, несли оба по сто рублей. Старший брат и говорит: «Слава богу, нам сколько Бог надсобил добыть». Ну а младший брат и говорит: «Какой тута Бог… кабы сами не добыли бы, где бы Богу подсобить добыть». Его бес-от и подтыкает: «Говори, что сами добыли, Бог не подсоблял». Старший брат и говорит: «Пусть какой человек навстречу попадет, спросим, говорит: Бог подсобил добыть али без Бога добыли? Чья правда, тому и деньги». Этот бес и вывернулся им встречу, оказался человеком. И спрашивает младший брат: «Скажи, прохожий человек, сами ли добыли деньги али Бог подсобил?» Ен и говорит: «Какой тута Бог, — говорит, — где Богу добыть». Вот и пошли опеть дорогой. «Ну, — говорит, — до другого пусть встречу». Ен, бес, опять маленько попошел да и вывернулся опеть встречу. Старший брат опеть и спрашивает, говорит: «Прохожий человек, скажи: которая правда, без Бога ли мы добыли али Бог подсоблял?» Бес и сказал: «Какой тута Бог», — говорит. Старший брат сто рублей отдал младшему. Идут дорогой опеть. Вышли на лужок. Тут бежит речка глубокая, быстрая. Этот бес младшего брата и перевез, а старшего не перевез: денег нет. Старший брат забрался под лодку — на берегу перекувырнута лежала. Младший брат сошел в трактир, там, в трактире, ен запился до смерти. Старший брат лежит под лодкой да и думает: «Совсем задавиться». Три беса и скопилися, на эту лодку и сели, и говорят промеж собой; один бахвалится: «Я утрось, — говорит, — был у обедни. Вышел поп из царских дверей. Я его рассмешил; он, — говорит, — как схахает… и чаша с головы спала; тут, — говорит, — и с ума сошел; теперь, — говорит, — сидит на цепи. Попадья, — говорит, — рада сколько хочешь денег дать, лишь бы вылечил. А попа, — говорит, — не вылечить, пока то место, куда чаша-то пала, не выскоблят да в воду не складут: а в воде-то настоятся стружки-то; этой водой-то его спрыснуть, потом напоить, ему легче и будет». А другой бес и разбахвалился: «Хозяин положил, не благословясь, деньги на полку. Я, — говорит, — взял да под ступу, под веники и положил. А невестке, — говорит, — поживу нет, что она, — говорит, — деньги унесла». А третий бес и разбахвалился: «Я, — говорит, — двух братьев дорогой смутил». И рассказал все, как было. И разошлись опеть бесы. День настал. Ен (старший брат) и перебрался за реку. И сошел к этому хозяину, где деньги-то потерялись. Зашел в избу. У него и стала невестка кучиться[54]: «Дядюшка, не знаешь ли, прохожий человек, маленько поворожить? У нас, — говорит, — деньги потерялись». А ен и сказал: «Знаю, — говорит, — небольшое дело». — «Так, дядюшка, поворожи-тко маленько». Ему дали карты. Ен раскинул: «Да дома, — говорит, — у вас деньги-то…» А сам и карты не знает какие, какая карта называется как. «У вас на дворе есть опекальная ступа?» Ени говорят: «Еся». — «Ну так, — говорит, — тамотко валятся (карты валятся, т. е. раскладываются так, что показывают, будто бы деньги под ступой)». Хозяин и сбежал туда, под ступу поглядел, а и вбыль деньги-то тута. Ен взял и дал мужику денег-то на дорогу. Мужик и пошел — где поп сронил чашу. Заходит в дом к попадье. Говорит попадья: «Прохожий человек, не знаешь ли, чего пошептать (поворожить)». Ен говорит: «Знаю маленько». Ен и стал метати. Пометал (карты) и говорит: «У вас, видно, поп сронил чашу перед царскими дверями?» Взял посудину стеклянную да и пошел туда в церковь скоблить пол. Перед царскими дверями выскоблил, в бутыль спихал эти стружки, воды налил; постояла вода сутки; да и спрыснул его (попа), напоил ошшо (еще), ему легче и стало. Попадья дала ему сто рублей. Он и пошел домой. Ну и поп стал совсем служити.