Александр Буховцов – Игры духа Гиша (страница 8)

– Не отдавай меня никому! – закричал гребень. – Я люблю запах твоих волос. Кто будет ласкать твою голову? Мастер, который вырезал меня каменным ножом из лосиного рога, давно умер. Такого как я у тебя больше не будет. С кем ты будешь говорить длинными зимними ночами?

– Самое ценное, что есть у меня, – сказала Крепкая, – это мех горного барса. Муж добыл его в Белых горах. Я хотела сшить новую одежду, но похожу в старой. Ворсинки длинные и сильные, а подшерсток густой и теплый. Муж добудет мне еще. Он спрашивал, достаточно ли только одной шкуры, а я ответила, что вполне. В Белых горах много коз с витыми рогами, и барсы кишмя кишат.

– Значит твой мелкий муж, которого ты хочешь за уши вытянуть вверх, на что-то сгодился, – сказала Вода. – Он самое ценное, что есть у тебя. Ни у кого из нас нет шкуры барса, все носят оленью, а у тебя она была.

Крепкая отрицательно покачала головой: “Обрежь свои волосы, и тогда я принесу в жертву мужа. Теперь ты будешь ходить нечесаная, как все мы. Почему ты не упомянула зеленый камешек, который висит на твоей шее, на вареной овечьей кишке. Все видят, как ты каждое утро смотришь сквозь него на солнце. Кажется, ты называешь его своей отрадой. Гребень забери, а камень положи на пепел”.

– Тварь! – Вода сверкнула глазами и гребень не подобрала.

– Самое ценное, что есть у меня, – сказала Звезда, – это сушеная пуповина моего первенца. Я родила его мертвым. Он шевелился под сердцем, а потом затих. По ногам потекла кровь, и я его вытолкнула из себя. Была зима, и мы голодали. Охотники каждый раз возвращались ни с чем. От слабости они не могли ходить далеко и бродили вокруг стоянки. В тот день на запах дыма и свет костра к хижинам пришел мальчик из другого племени. Он отстал от своих, или случилось еще что-то… уже не узнать. У него не было имени, он был слишком мал. Его проткнули копьем. Умирая, он смотрел мне в глаза. Дети смотрят иначе. Он привык доверять взрослым, верить в их оберегающую силу. В его глазах был упрек за предательство. Он еще не знал, что доверять можно только своим.

– Я кажется припоминаю… – сказал Рука. – Или нет… Такое случалось часто. Выбор небольшой, или съесть чужого, или своего.

– Мальчика съели полностью, кроме волос, ногтей и осколков костей. Даже кишки варили, резали и глотали с жадностью, – продолжила Звезда. – Мне достались его глаза. Я держала их на ладони. Белки покрыли кровавые прожилки, а в зрачках уже не было мысли. Мертвые человеческие глаза похожи на рыбьи. Я сунула один глаз в рот и не проглотила целиком, а раскусила и выпила жидкость. В это мгновенье мой первенец замер. Это был знак, мне не следовало есть ребенка.

– Это всего лишь совпадение, – сказал Рука. – Женщины часто выкидывают.

– Мой первенец упал на сухую землю, кто-то перерезал пуповину и положил ее на мою ладонь, на которой лежал второй глаз. Я носила в своей утробе сына. Ему отрезали голову, а мясо съели.

– А как еще? – спросил Рука, избегая смотреть на Звезду. – Голову мы предали земле в знак уважения к твоему горю. Ему повезло, он родился мертвым и не мучился, живя на земле. Ему уже было все равно, а живым нужно мясо.

– Кусок пуповины я сберегла, – сказала Звезда. – Я сделала особую складку на своей одежде и хранила пуповину там, – Звезда вынула из-за пазухи сухой темный прутик и положила на кострище.

– Какая ты чувствительная, – сказала Крепкая, – никогда бы не подумала о тебе такого.

– Свою боль я держала в сердце и никому о ней не рассказывала, чтобы она не ослабевала, – ответила Звезда.

– Я сбилась со счета, – сказала Крепкая, – и не смогу точно вспомнить, скольких детей похоронила. Мне везло, они умирали в тучные времена, когда еды хватало и их не пожирали, – Крепкая долго смотрела на кострище, затем тряхнула головой и посмотрела на Звезду глазами полными ненависти. – Не могу вспомнить их лица. Даже последнего, который выпил плохой воды из болота и умер, не помню. Всякая пустая дрянь хранится в моей голове, а лица детей – нет.

– Может быть еще вспомнишь… – сказал Рука.

– Лучше молчи! – прошипела Крепкая. – Не знаешь, как утешить, молчи! Мужчины все время говорят невпопад! Дети – это часть женского тела, наша плоть. Мы носим их девять месяцев, а потом выпускаем в опасный, злой мир. Ах, если бы можно было не обрезать пуповину…

– Как охотиться, если все будут связаны пуповиной с матерью и друг с другом? – спросил Черный. – Как исследовать мир?

– Еще один бесчувственный чурбан! – сказала Крепкая. – Вам бы только возиться с дурацкими камнями и делать из них копья. Какая у вас радость?! Подобраться к животному и продырявить ему шкуру, вот единственное, что вас интересует. Исчезни звери, и вы будете метать копья друг в друга с таким же остервенением. В женщинах будущее. Благодаря нам не прерывается человеческий род. В муках мы рожаем детей и живем с болью в сердце. Обжигая руки поддерживаем огонь на стойбище, раня пальцы выделываем шкуры, чтобы вам было, где жить и что надеть холодной зимой. Ладно, пусть добрых слов вы не знаете, но хотя бы взглядом ласковым мимолетно погладить несчастную женщину можно или нет?!

– Ты хочешь еще что-то принести в жертву? – спросил Рука.

– Дай мне нож, – сказала Крепкая Черному.

– Зачем он тебе?

– Сделаю зарубку на память о детях, лица которых я забыла.

Черный протянул ей каменный нож рукоятью вперед. Крепкая глубоким надрезом перечеркнула свой лоб. Из раны обильно потекла алая кровь. Крепкая закрыла веки, кровь залила лицо красной маской. Она отерла ладонью кровь, сжала кулак над кострищем, и красные капли упали на золу.

– Я не смою кровь до той поры, пока не вспомню лица всех своих ушедших детей. Духу Гишу я приношу в жертву кровь и боль от раны.

– А если ты никогда их не вспомнишь, – спросил Рука, – так и будешь ходить как раненый зверь? Муж, вернувшись с охоты не узнает тебя.

– Узнает, – ответила Крепкая. Она открыла веки, и ее глаза ярко блестели в кровавом ореоле. – Узнает, или он не муж мне.

– Таких женщин нет в других племенах, – сказал Черный, принимая нож из руки Крепкой.

– Я принесу в жертву, – сказала Глаза, – свои холодные ночи. Мой муж давно спит у другой стены хижины. Поест и храпит, отвернувшись от меня. Говорит, что не хочет прикасаться ко мне, потому что устал, но я знаю, что это из-за уродливого лица.

– Как ты это сделаешь, – спросил Рука, – как принесешь в жертву холодную, одинокую ночь?

– А вот как, – Глаза подобрала откатившийся от кострища потухший черный уголек. – Вот символ остывшей страсти между мужем и женой. Он уже не обжигает, а лишь пачкает пальцы черной сажей. Что с ним делать? Можно нарисовать на скале черный цветок или мамонта, и больше ничего.

– Ты не права, – сказал Рука. – Пока уголь не рассыпался прахом, его можно оживить. Нужен другой, горячий уголек, который передаст ему свой жар.

– Мне нужен другой мужчина? – спросила Глаза.

– Нет, – сказал Рука, – ты не поняла. Свой скопившийся жар передай мужу. Он ляжет у противоположной стены, а ты ложись рядом. Скажет, что ему тесно, не уходи. Твоего лица в темноте не видно, а тело у тебя хорошее.

– Не поможет, – ответила Глаза, – я уже пробовала. Даже надевала маску из морды рыси, а он все равно не хочет спать со мной.

– Есть травы, пробуждающие в мужчинах желание, – сказала Чувство. – Сваришь жирную похлебку и добавишь их. Мужу скажешь, что это приправа для вкуса.

– Почему ты мне их раньше не предлагала, знала же, что нужны?

– Ты не просила, а я не привыкла навязываться. В чужую семью опасно влезать с советами. Муж узнает, что ты обсуждала его немощь и обидится.

– Я помню, как он однажды грозил мне копьем, – засмеялась лиса. Она сидела, привалившись к спине Руки и грела его поясницу. – Выходит, я напрасно боялась. Его копье сломано.

– Не зубоскаль там… – сказал Рука беззлобно. – Как будто вы, лисы, ничем не болеете. Вот, кстати, а где твой муж?

– Мне он без надобности, – ответила лиса. – В такие трудные времена я не собираюсь щениться.

– Что будешь делать, когда природа возьмет свое, и у тебя начнется течка? – спросил Черный.

– Залягу на самом дне самой глубокой норы, зажму зубами старую кость, чтобы не подвывать и переболею. Хороший способ. Тебе следовало бы попробовать, Глаза. Мне никогда не бывает одиноко, я всегда чем-то занята. То норы удлиняю и углубляю, то зайцев и мышей ловлю, а ночью сяду на большом камне и смотрю на звезды. Мудрый никогда не грустит, только у глупца все в черном цвете. Сейчас вот, грею спину Руке и слушаю ваши разговоры, и мне не скучно. Можно я тоже принесу жертву?

– Не знаю… – неуверенно сказал Рука. – Ну… пожертвуй что-нибудь.

– Она не может участвовать в жертвоприношении, сказала Чувство. – У нее как у ребенка нет имени. Жертву позволено приносить взрослым людям, имеющим имя.

– Называйте меня Человек, это мое имя, – сказала лиса. Она встала на задние лапы, прошлась возле Чувства и нежно провела кончиком хвоста под ее подбородком. Гадюка, обвивавшая шею Чувства, проснулась, зашипела и сделала выпад, метя ядовитыми зубами в лисий хвост, но промахнулась, – В жертву я принесу тайну. Я никогда и никому об этом не говорила, но сейчас откроюсь, – лиса легла мордой на кострище и шумно выдохнула, подняв облачко пепла. – Бессчетное количество дней я рыла глубокую нору, в пасти вытаскивая грунт из глубины на поверхность. Я решила прорыть дыру к обратной стороне Земли. Из любопытства. Интересно посмотреть, что там, с другой стороны. Я докопалась до места, где живут мертвые звери. Из недр Земли вышли полупрозрачные лисы и сели рядом со мной.