Александр Бренер – Вечное возвращение Сальвадора Дали (страница 23)
«Поэт и художник», — булькнул он.
«Для поэтов слишком поздно, Дали», — сказала она. — «А для художников и подавно, увы».
Дали не понял, но не попросил разъяснений у Фриды, а заявил: «Коммунизм деградирует слишком быстро. Судите сами: Маркс был крайне волосатым, Ленин носил усы и эспаньолку, а у Сталина только усы, но с моими они не могут тягаться никак. Представляете, что их дальше ждёт?»
Фрида промолчала, как зверь.
И вдруг насильно поцеловала его в губы и прижала к себе.
Дали страшился поцелуев, как триппера.
Фрида разворотила ему рот и нарушила завиток усов.
На вкус она была — арбуз.
Холодный, сладостный.
«Нас всех обучали убивать в детстве, Дали», — сказала она.
«И вы убивали, мадмуазель?»
«Да».
«Кого?» — дрожа всем телом, спросил Дали.
«Всяких. Разных. Мудаков».
Они помолчали, рассматривая небеса.
Потом Фрида сказала: «Ты не убьёшь себя ни сегодня, ни завтра, Дали. Ты будешь всегда бояться своей смерти, Дали. Но она — маленькая девочка и хочет с тобой подружиться, Дали. Она хочет, чтобы ты держал её за ручку, Дали. А ты её гонишь. Как тебе не стыдно, Дали?»
«Я до неприличия люблю жизнь», — соврал он.
«Нет, ты любишь не жизнь, а свою ёбаную Галу», — возразила она. — «И ты её не любишь, а боишься, Дали».
Вот так примерно они и калякали.
Наконец Фрида сказала: «Уже темнеет. Ну что — стрельнем, Дали?»
«В кого?» — пугаясь, спросил он.
Фрида указала куда-то перстом.
Там, под знаменитой робинией, посаженной в начале XVII века ботаником Жаном Робеном, сидела ворона — большая, чёрная.
Величиной с курицу, наверное.
Она смотрела то ли на Фриду, то ли на Дали.
Потом что-то клюнула на земле.
Фрида вложила в руку Дали холодную револьверную плоть.
«Нужно прицелиться и выстрелить, Дали».
Он подчинился как загипнотизированный.
И прицелился в чёрную птицу, слетевшую с парижских небес.
И нажал курок.
Звук получился глухой. Словно пёрнул кабан.
Ворона встрепенулась и завалилась на бок.
«Ты попал, Дали», — сказала Фрида, веселея как бес.
Ворона лежала, дрожа клювом и трепыхаясь в агонии.
Потом затихла и умерла.
«Браво», — сказала Фрида, отбирая у Дали кольт.
Он хотел, чтобы оружие осталось у него.
Но не вышло, увы.
«А в Гитлера ты бы стрельнул, Дали?» — спросила Фрида, смеясь.
Он встрепенулся и затрещал: «В своё время я сказал Бретону и компании: „Если вы действительно сюрреалисты и романтики, — полюбите этот нынешний немецкий романтизм, этот всплеск бреда и подсознания! Полюбите Гитлера! Он — само безумие, он — сосуд, наполненный отборным говном!“»
Фрида усмехнулась и отчеканила: «Гала сделала из тебя съедобную какашку, Дали».
Он возмутился, но промолчал.
А потом заявил: «Гала — моя муза, мой гений и моя жизнь. Без Галы я никто».
Фрида на него даже не посмотрела, на этого мудака.
Она встала: «Ну, ладно, Дали».
Дали тоже вскочил со скамьи.
«Мне пора», — сказала она.
Дали стоял и смотрел на её сросшиеся брови, на её молодую грудь.
«Ещё увидимся?» — спросил он.
«Нет».
На прощание она снова поцеловала его в рот.
И укусила, как змея.
Нижняя губа Дали задрожала от боли и отчаяния.
Он испугался и отпрянул, как пёс.
«Это тебе от твоей маленькой смерти», — сказала она.
И ушла, волнуясь своим чудным задом и изувеченным хребтом.
А Дали подошёл к вороне и посмотрел.
Она была мёртвой-премёртвой, как сама смерть.
Мертвее не бывает, увы.
Дали-Гагарин
В 1951 году Дали опубликовал «Мистический манифест», открывающийся следующей фразой: «Две самых взрывных вещи, которые могут случиться с бывшим сюрреалистом сейчас: 1. стать мистиком; 2. овладеть искусством рисования».
Именно это с ним, по его словам, и произошло.
Припадок мистицизма, о котором вещал Дали, был вызван бешеным прогрессом науки, прежде всего квантовой физики и шире — достижениями общей морфологии, в чьи глубины погрузился бывший сюрреалист, чтобы не отстать от времени.
А овладение искусством рисунка означало: стать мастером по печати бабла.