Александр Бренер – В гостях у Берроуза. Американская повесть (страница 18)
Потом он обратился ко мне:
– Ты думаешь, мёртвые смехотворны? Или живые куда более смехотворны?
Я сказал:
– И те и другие.
Берроуз расхохотался и погрозил мне пальцем:
– Все американцы имеют одинаковый цвет крови. Даже индейцы. А как насчёт русских?
После чая он сказал:
– Нужно помыть посуду. Это самое философское занятие на свете.
Я сказал, что помою.
Берроуз это одобрил:
– У тебя есть шанс стать философом, русский.
18
Грауэрхольц скрутил папироску с марихуаной и дал Берроузу затянуться.
Потом затянулся Грауэрхольц, потом я, потом Томас.
Наступила тишина, нарушаемая гудением холодильника на кухне.
Берроуз прервал молчанку:
– Человеческий зверинец, бля буду. Настоящий human zoo. Всюду клетки. В Бирме время заморожено, как в Северной Корее. Так было и в Албании, и в Восточном Берлине. А теперь время побежало – повсюду. Как белка в колесе, а колесо – тоже в клетке. Как это там в «Алисе в Стране чудес», Джеймс? Алиса спрашивает Кролика: «How long is forever?» А Кролик отвечает: «Sometimes it’s just one second». Ха. Обосраться можно. Раньше я говорил: как можно жить вот так, суки? Но сейчас вопрос стоит иначе: как можно подыхать вот так, идиоты?
Томас сказал:
– Guys like you are always sorry.
Берроуз побледнел, потом позеленел: не на шутку разозлился.
– Пошёл ты на хуй, Томас! Now!
Томас рассмеялся и взмолился:
– Now I am sorry.
Но Берроуз не унимался.
– На хуй! На хуй!
Он полез в карман и вытащил перочинный ножик.
Он встал и пошёл на Томаса, наставив на него ножик.
Грауэрхольц вмешался:
– Томас, прошу тебя, уйди отсюда!
Томас ушёл, хлопнув дверью.
Берроуз крикнул:
– Сукин сын! Паскуда!
Потом он спрятал ножик и подмигнул мне:
– Я не выношу стариков, русский. Томас состарился и стал несносен. Старики – мудаки, проводящие долгие часы в сортире, созерцая свои хилые какашки. Единственные хорошие старики – опасные, вредные и злые. Как великий Хасан ибн Саббах – предводитель ассасинов. Я хочу быть таким же.
Через минуту он добавил:
– А теперь мне надо в сортир. Перед смертью не нассышься.
Что было потом, я не помню.
Кажется, мы ещё посидели.
19
Я спал в доме Берроуза в маленьком закутке вроде кладовки.
Там стояла железная койка.
Спал без снов, как убитый.
Проснулся рано и слушал пение птицы, заливавшейся снаружи.
И вдруг подумал: «Какие младенческие груди были у Бренды!»
И: «Какая мохнатая вульва была у Лоретты!»
Показалось, что встреча с ними произошла давно, до потопа.
Может, в пятнадцатом веке, когда Вийон писал свои поэмы на воровском жаргоне?
Он бы наверняка обворовал виллу Бренды.
А я не решился.
Про Вийона чудесно написано в эссе Мандельштама: «Виллон отлично сознавал пропасть между субъектом и объектом, но понимал её как невозможность обладания. Луна и прочие нейтральные „предметы“ бесповоротно исключены из его поэтического обихода. Зато он сразу оживляется, когда речь заходит о жареных под соусом утках или о вечном блаженстве, присвоить себе которое он никогда не теряет окончательной надежды».
Вот так-то! Вийон не стал бы искать старика Берроуза, а остался у прекрасной Лоретты по крайней мере на недельку.
Мне вдруг стало душно в этой комнатушке. Я попытался открыть окошко. Оно открывалось не как в России или Европе, а как в Англии и Соединённых Штатах.
Сначала у меня ничего не получалось, но потом окно рывком – снизу вверх! – открылось.
И тут в комнату ворвались осы! Их гнездо было где-то в оконной нише. Ну и чертовщина! Они были большущие и злые. В Америке всё очень большое: супермаркеты, секвойи, микробы, небоскрёбы, бизоны, скалы.
И осы тоже.
Их было ровно столько, сколько битников: Аллен Гинзберг, Грегори Корсо, Лоуренс Ферлингетти, Роберт Крили, Лерой Джонс, Боб Кауфман, Гэри Снайдер, Роберт Данкен, Джек Керуак, Диана ди Прима, Филипп Ламантиа, Филипп Уэйлен, Питер Орловски, Алан Ансен.
И возглавлял их, конечно, Уильям Берроуз.
Эти хищники устремились ко мне, норовя влететь в нос, в рот, в уши.
– Бляди! – закричал я по-русски и замахал руками.
Потом выскочил из комнатушки.
Судя по тишине в доме, все ещё спали.
Я вышел на веранду.
Там вовсю пела птица.
20
Мне страстно захотелось снова увидеть Лоретту.