Александр Бренер – Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования (страница 9)

Позднее я встретил себя Как кого-то давно умершего Кто возвращается чтоб рассказать свою историю Этот труп во мне завещал мне своё прошлое И я стал чужим и себе И всем Живя через него Отвечая за его чуждую тяжкую весть И Страх пришёл Из моего изгнания и пустоты вокруг Из звука моих слов не достигающих никого Из моей дружбы непонятой и брошенной Я считал тех кто пришёл Я считал тех кто ушёл А кто остался уйдут

Превель умер от туберкулёза в возрасте тридцати пяти лет.

И вот что я хочу сказать: у него вроде бы уже нет нужды ни в фантазме, ни в фабрикации симулякров — он разделся догола, снял последнее исподнее.

И что тогда?

Да вообще ничего.

В ходе этого безмолвного, немузыкального, одинокого, антиэротического стриптиза поэт усаживается на самый маленький стульчик в самом тёмном углу Ада и всматривается во мглу.

И вот что он шепчет мне:

Я устал от этого увядающего тумана Я устал от этого мучения Я воображаю любовь в которой я мог бы жить без воя Я воображаю страну где могу умереть без прискорбия

А ещё он сказал: «Нужно работать до конца времён. Нужно переоткрыть Слово и Жест».

И: «Я с вами в земле мертвецов».

Амок!

Я тоже там, Превель!

Мой мёртвый бог.

Но он хочет родиться заново!

Ха!

Превель обожал Арто.

А Арто сказал, что любит Превеля как своё мертворождённое дитя.

Да.

И я люблю тебя, Жак Превель, мой брат по мертворождению и падению в сортир публичного дома-ада, где Пьер Клоссовски — наш спаситель, наш вызволитель, наш мессия, наш сутенёр.

Девятое. Как Барбара ебала Евгения

Я думаю, не нужно доказывать, что Клоссовски был существом, обуреваемым видениями.

То бишь визионер.

Ну и мыслитель.

И переводчик.

И рисовальщик.

И гистрион.

И кто-то ещё.

Но главное: визионер.

А ключевым его видением была его жена Дениз — в объятиях, в обхватах, в сексуальных актах, в соитиях, в клещах, в лапах, в щупальцах, в хваталках чужаков.

Трилогия «Законы гостеприимства» вся строится на одном сверхчеловеческом жесте протагониста Октава — стареющего теолога и коллекционера эротических картин: вручении, передаче, пересылке своей жены Роберты в постель своих гостей и посетителей.

Октав — alter ego Клоссовски, его пародия.

Ну а я, стало быть, — пародия, карикатура, имитация Клоссовски/Октава и их божественной комедии.

Отсюда нижеследующая история.

Итак.

После Москвы мы с Барбарой очутились в Любляне, столице Словении.

Жили там в закрывшемся магазине фототоваров, а мылись в спортивном зале поблизости.

Ну и?

Ну и к нам туда прилетел мой сын Женя — самолётом из Израиля.

Ёбс!

Жене в то время стукнуло уже двадцать лет, но он был девственник и вообще не знал, что ему предпринять.

А сейчас он монах францисканского ордена, то есть почти что пошёл по стопам Клоссовски, только Клоссовски доминиканским или францисканским монахом так и не стал.

Я поразился, увидев Женю в Словении: ростом он вымахал под Илью Муромца, но в остальном был существом незрелым, неискушённым, инфантильным и сырым.

А я и сейчас такой — и таким помру.

Короче, мы с Барбарой решили Женю просветить, подтянуть, дать нужные знания, воспитать и умудрить.

Мы рассказывали ему про Фуко, Делёза, Ницше, Фурье, Маркса, Кропоткина, Бахтина и Агамбена, а также про сапатистов, палестинцев и сквотеров.

Но я чувствовал, что этого недостаточно.

Поэтому мы решили смыться из прилизанной Любляны и поселиться на каком-нибудь раздольном острове в Хорватии.

Ну и?