Александр Бренер – Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования (страница 8)
И была ещё одна встреча — со старым приятелем Сашей Ревизоровым.
Он только что вышел из тюрьмы, где сидел за наркотики, а когда-то был весёлый, смышлёный щенок и устраивал со своим другом Алексеем Зубаржуком чумовые художества.
Но Зубаржук в море утонул, Ревизоров остался один и отдался опиатам и алкалоидам.
Теперь он сидел передо мной: опухший алеут с налитыми кровью окулярами.
Голос у него огрубел, ногти на руках ороговели, голова полнилась тюремной ересью.
И я понял, что всему капец.
И что без Клоссовски ни мне, ни Ревизорову (и никакому другому русскому иноку) пути нет.
О, рассмейтесь, смехачи и смехкончики!
О, засмейтесь, смехграчи и смехгонщики!
Ну а плакать-то будет кто?
А вот.
Учёные из Школы растениеводства Тель-Авивского университета недавно объявили, что с помощью специальных микрофонов, чувствительных к ультразвуку, им удалось зафиксировать крики боли, которые издают растения, когда их обрезают или когда им не хватает воды.
В секторе Газа таких микрофонов нет.
Понимаете?
А Пьер Клоссовски не плачет и не кричит, а молчит, молчит.
Вот за это я и славлю тебя, мой пригрезившийся сутенёр!
Восьмое. Жак Превель — мой брат
Я ненавижу писать.
Это ещё хуже, чем ссать и срать.
Дрянь!
Зато я обожаю лежать на скамейках в безлюдных зелёных местах.
Но, увы, только через писанину, ввергающую меня в рабство и ничтожество, можно донести, что лежание на скамейке и погружение в фантазм — единственная возможность восстановить свои силы и сказать:
— Аааааа.
Но стоит мне подняться со скамейки, как я превращаюсь в монстра печали и несостоятельности:
— Ааааааа.
Мне всегда не хватало того, что составляет суть меня.
Но ещё больше мне не хватает воздуха.
Поэтому я жру землю мёртвых поэтов, надеясь найти впей кислород.
С каждым днём я дышу всё тяжелей и скоро совсем задохнусь.
Земля, твою мать, — ты блядь!
Как сказал Антонен Арто своему другу Жаку Превелю, поэту и смертнику: «Ужасная вещь приключилась со мной этим утром, месье Превель. Толпа мужиков мастурбировала на меня где-то между Ливаном и Сирией».
А на меня — между Россией и Израилем.
А ещё Арто говорил: «Каждый раз, когда мужчина и женщина предпринимают половой акт, они обворовывают меня».
Да, да!
Но я хочу говорить сейчас о Превеле, а не об Арто, хотя Жак Превель известен именно своим дневником «В компании Антонена Арто», где он документировал встречи с умирающим гением в последние два года его жизни (1946-1948).
В те дни Арто большей частью танцевал, кричал, писал, спал или сражался с воображаемыми чудовищами.
А ещё он однажды угрожал Превелю ножом, требуя, чтобы тот немедленно ответил на вопрос: «В каком сейфе прячется Бог?»
Но больше всего Арто был озабочен опиумом и требовал, клянчил, заклинал принести ему лауданум, который, по его словам, даровал ему бессмертие.
Арто затмил Превеля при жизни и стёр память о нём в гробу, хотя Превель и сам был гениальный поэт.
Он оставил три скупых стихотворных сборника, изданных им за свой счёт (усритесь, издатели!).
Творчество Превеля — не поэзия, а анти-поэзия, сверхпоэзия, недо-поэзия, после-поэзия.
Превель писал стихи так, как если бы они никогда не писались до него.
Его поэзия не подчиняется никаким правилам, ни к чему не относится, не знает ни рифмы, ни образности, ей чужды синтаксические нормы и инновации, она игнорит мелодику.
Эти стихи отрицают тысячелетний имперский канон мировой поэзии.
Вот пример:
В этом «программном» стихотворении — отчаянная готовность выйти из мира знания, умения и рассуждения, удалиться на самую дальнюю оконечность языка и пребывать там, не ожидая спасения.
У?
Превель ждёт от своего читателя, чтобы в нём проснулся атавизм инфузории-туфельки, и требует от читательницы сорвать с себя все гнилые покровы нажитой культуры и мышления.
А!
Читать Превеля означает читать его протухшие потроха, кровь и сукровицу, вяленое мясо, содранное с костей и шмякнутое на страницу вместо стихотворных строк.
Как в случае с пророком Иезекиилем, от нас требуется не читать, а поедать свиток и ужасаться его горечи во рту.
И никакой тебе, бля, пользы, никакого блага, никакого навара, никакой осанны, никаких любезностей.
Этот трансцендентальный нигилизм — обнажение без соблазнения — вызван тёмной необходимостью неуклонного разрушения себя: раз и навсегда.