Александр Бренер – Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования (страница 10)
Ну и сказано — сделано: обзавелись палаткой, спальным мешком, складным ножом и термосом, сели в рейсовый автобус и в конце концов очутились на острове Хвар — самом лучшем в космосе.
Там было клёво: сентябрь уже наступил, но солнце жарило, туристы разъехались — боги нам споспешествовали.
Мы поставили палатку недалеко от кемпинга, где принимали душ и покупали хлеб.
Дни проводили на пляже, купаясь, трахаясь (я с Барбарой) и обучая Женю плаванию.
Так продолжалось до октября, когда пошли дожди.
В палатке стало неприветливо и даже скованно.
Женя приуныл и заскучал по своей маме и комнатушке в Израиле.
Словом: не то.
И тут мне пришло в голову преподать ему главный жизненный урок: теорему духовно-физиологического наслаждения.
Вах!
Я попросил Барбару переспать с моим сынком.
Упс.
Она уставилась на меня как на новопреставленного.
Но я упал перед ней на колени и умолял, умолял.
Как писал де Сад: «Счастье заключается не в наслаждении, а в желании; оно состоит в преодолении всех преград на пути к исполнению желания».
Именно так.
В тот момент все мои желания — или, говоря языком Клоссовски, импульсы — были сосредоточены на воображаемом любовном акте Жени и Барбары.
Я спал и видел их раздевания, их прикасания, их лобзания, их слюносмешения, их стенания, их притирания, их соития...
— Ха, — сказала Барбара и задумалась.
— Все мои силы, все импульсы, всё моё тело и душа требуют твоего с Женей совокупления! — взмолился я.
После некоторого колебания она сказала:
— Окей.
— Ур-ра!
Так я сумел трансформировать свой первичный тёмный психосоматический импульс в живой и подвижный фантазм — а потом в своего рода tableau vivant.
Я хотел увидеть платоновского Андрогина, ети его.
И мне это удалось, твою мать.
Женя, разумеется, ни о чём не догадывался.
Барбаре предстояло соблазнить его.
Вечером тучи сгустились над Адриатикой.
Мы втроём поужинали сыром и булками.
Затем Барбара сказала моему сынку:
— Я хочу тебе кое-что показать.
И он вдруг покраснел.
А она что-то прошептала ему на ухо: опс!
И они отправились в палатку, а я пошёл гулять.
Внезапно поднялся ветер, крупные капли упали с небес.
Я подумал: «Буря, гроза, шторм, ливень, торнадо, шквал, смерч, буран зачинается».
И вернулся к палатке — подкрался к ней на цыпочках.
И услышал Барбару:
— Вот он и просыпается...
Я видел только их тени, ничего более — но и этого было предостаточно.
О, тайфун, самум, циклон, суховей, смерч, торнадо, зюйд-ост, норд-вест...
— Дай я его пососу, — сказала Барбара.
Женя промычал что-то невразумительное, вроде заклинания:
— Свекла да морковь, возбуди мою кровь, абрикос да банан, подыми мой долган...
Их тени зашевелились и начали производить мелкие-мелкие движения, от которых вся палатка задрожала, как бесноватая.
И вдруг крик:
— Айяяяааааааа!
Я не понял, кто кричал.
И тут грянул гром:
— А б-ор-грррр-йёёёрррр!
Казалось, небо устроило себе харакири — или все камикадзе Японии низверглись на тихопомешанный остров Хвар:
— Жрррррр-онг!
С выси хлынул потоп.
Палатка поплыла прочь от меня.
Я охуел.
Всё вокруг исчезло в чёрной, зелёной, антрацитовой, угольной, изумрудной, нуаровой, травяной, аспидной, малахитовой, агатовой, фисташковой хляби, ети её.
Две тени выпрыгнули из палатки и понеслись прямо на меня.
Нет — это была одна тень!
Да: ПЛАТОНОВСКИЙ АНДРОГИН.
На один только миг, в вспышке молнии, я увидел это примордиальное чудовище, колесом прошедшееся вокруг всея Земли, образуя новый, прочерченный малафьёй меридиан.
Так мой сын Женя потерял свою девственность.
А я на секунду избавился от себя, постылого.
Вот за это я и обожаю тебя, Пьер Клоссовски, мой святой сутенёр!
Десятое. Живой монетой, блядь