Александр Бренер – Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования (страница 12)
Ну и в рот.
Я тоже ставил это выше пизды.
У меня весьма рано оформилась фиксация на сладострастный аффект.
А репродуктивную функцию я презирал.
Как писал де Сад: «Красивой девушке надлежит всё время совокупляться, но ни в коем случае не рожать».
Я своего сына зачал от скуки и тихого отчаяния.
Мне тогда показалось, что я ни на что не способен, кроме как на производство такого же бздуна.
А когда сын появился на свет, я потерял к нему всякий интерес.
Вот так: с младых ногтей перверт.
Согласно Пьеру, учителю моему, перверсия — любая активность, приостанавливающая репродуктивную цель.
Деторождение воспроизводит государственную и националистическую идеологию, мать её.
Все мы видим результаты человеческой прокреации: вавилон тления, Греция недоразумения, рим грабительского высокомерия, русь мёртвых душ, самодурства и духовного отупения, азия увёртливого самовластия, европа подчинения небесных святынь державству мира сего, африканское кровопускательство, американское самоуправство и насильничество, еврейское начётничество и накопительство, китайское законничество и безропотное повиновение, индийское задымление, и вообще всё это мировое владычество нагайки и виселицы, электрического стула и компьютера, палачества и предательства, пассивного нигилизма и безмозглого неистовства — всесветное слепое разрушительство и властолюбие, скорое на месть и разъярение, исступлённо растаптывающее всё весёлое и самобытное, странное и детское, девственное и необузданное.
Вот так-то вот.
Клоссовски противопоставляет этой мерзопакости перверсию: фиксацию на сладострастной эмоции в ущерб прокреации.
Сладострастная эмоция инвестирует свою энергию не в будущих полицаев, стерв и мучениц, а в блажное привидение, в заветный образ, в сокровенное шоу за сомкнутыми ресницами — в фантазм.
Но на этом дело не кончается.
Фантазм требует некой реализации — своего внешнего проявления, пришествия, манифестации.
Это пришествие и есть симулякр — идол, истукан, произведение искусства, кумир, кукла, божок.
Симулякр, по мысли Клоссовски, это продукт извращённого, девиационного, перверсивного фантазма, ети его.
Но не стоит обольщаться: власть, капитал и общество неустанно пытаются поставить фантазм на службу себе.
Вся промышленная продукция — автомобили, самолёты, холодильники, ботинки, трусы, баллистические ракеты, пулемёты, домашняя утварь, небоскрёбы и так далее — есть не что иное, как адаптированные и переорганизованные капиталом фантазмы, хе-хе-хе.
И нынешние произведения искусства тоже, мать их.
Усилиями власти (государственной, корпоративной, культурной, информационной, военной и финансовой) на месте одиноких фантазмов возникают так называемые «нужды индивидов» — товары, социоэкономические изделия.
Промышленность манипулирует человеческими страстишками, переводя оглашенный фантазм в желание производить и потреблять, коммерциализируя последние необузданные фантазии и делая их прибыльными для социума.
Если в прошлые времена на «дикие» фантазмы налагался запрет, то ныне капитал избегает цензуры, а наоборот — настаивает на накоплении, избытке и перегрузке как материальных товаров, так и информации и культурной продукции.
Эта буржуазно-либеральная форма контроля и ампутации фантазматических аффектов работает наравне с авторитарными способами цензурирования и надзора.
И что же остаётся, чёрт побери?
Клоссовски говорит: остаётся только монстр.
Да, МОНСТР.
Монстр — тот, кто отказывается от единства своего сознания и своей чувственности, отрекается от связной индивидуальности во имя сладострастных фантазмов, играющих с ним и в нём.
Ух!
Монстр не желает ни производить, ни потреблять прирученные фантазмы толп, но настаивает на своих неподконтрольных и неукротимых обсессиях — как Арто, Ницше или де Сад.
Ах!
Индивид становится монструозным тогда, когда согласие составляющих его элементов распадается в пользу обуревающих его призраков — фантазматических импульсов.
Симулякр — будь то произведение искусства или странный, несуразный и никому не нужный амулет, фетиш, оберег, штуковина — это не товар, формирующий экономических индивидов в обществе, а реализованный фантазм, разрушающий индивида и превращающий его в анахронистическое чудовище.
Ой!
А вы, современные писатели и художники, не монстры и не диковины, а уёбища социокультурного муравейника, плодящего войны и перенаселение.
Вы — торгаши.
В жопу вставьте свои карандаши.
Мне не нужны ваши фетиши.
Ферштейн зи?
Я не с вами, а с моим дорогим сутенёром Пьером Клоссовски, ебать вас в ноздрю.
Поэтому я монстр.
Двенадцатое. Да, монстр
Вспоминая всё сотворённое мной в жизни, я думаю: «Монстр, аспид, каракатица».
Никогда не считая и не именуя себя художником, я лизал в галерее пизду славной девушки (без разрешения и к ужасу галериста Гельмана), срал на вернисажах и лекциях философов, плевал на кураторов и художников, ломал выставочные инсталляции, швырялся яйцами, кричал петухом на дискуссиях, показывал непристойные жесты и обнажал жопу, яйца и хуй в почтенной аудитории, кудахтал и пукал во всеуслышание, переворачивал подиумы, рисовал фломастером на чужих физиономиях, хохотал как помешанный, изображая из себя люциферического блаженного, представлялся Аримановым узником, Иисусом Христом на кресте, Уленшпигелем, Павлом Фёдоровичем Смердяковым и князем Мышкиным, покрывал стены музейных сортиров педерастическими граффити, целовал взасос Денниса Хоппера — и всё это так, чтобы никто меня не полюбил, не зауважал, не признал, боже упаси.
То есть я товаром ни в жизнь не сделался.
Именно поэтому я сейчас совершенно один на чердаке с моей Барбарой, никто и нигде, не пришей кобыле хвост, чужой, лишний, ни к селу ни к городу, как собаке пятая нога, отщепенец и бросовый беспаспортник.
При этом все мои недопустимые, глупые, ничтожные, вздорные, ювенильные, антицивилизационные действия никогда не были нигилистическими или циническими, потому что я, по сути, материалистический идеалист.
Я всегда, даже в отчаянии, вижу перед собой свой идеал, свой фантазм, свой образ, свою мечту — и она совершенно реальная, так что я могу ухватить её за задницу.
Имя ей — Девочка-страстотерпица, Сонечка Мармеладова, Магдалена Машенька, Лолита-дурочка, Лариса Смердящая, Варвара-пятница, Афродита охуевшая, Манон бесноватая, Сучка блаженная, Кошечка — жертва аборта доктора Айболита поганого...
То есть мой фантазм всегда со мной и во мне!
Ай...
Нет, вру.
На самом деле я целую вечность — слишком долгонько! — был пуст, как бутылка без послания.
Или меня заполняли вонючие дискурсы: левая мутотня, бля.
О, Венера и Дионис!
Моя душа оказалась негожим убежищем для ангелов и демонов: они на минутку или на часок заселяли меня — и уносились прочь, сочтя сие пристанище говённым и аховым.
А ведь Клоссовски вслед за Гермесом Трисмегистом говорит: хорошо, когда демоны населяют тебя.
Почему?
А потому, что демоны есть жизненные силы в их крепчающей интенсивности.
Вот: «Демоны — это импульсивные силы в процессе их метаморфозы и вечной трансформации. Демон вовсе не противоположен божеству, но является его двойником, его подобием, чья похожесть на божество столь велика, что уже невозможно отличить самозванца (Люцифера, Сатану) от истины (Бога, Христа). Присутствие демонов в душе означает ликвидацию принципа идентичности: за каждой личиной прячется не лицо, но ещё одна личина, маска, образина, видимость. И тут невозможна демистификация, а только всё новая и новая демоническая мистификация».
Такова игра демонов.
И богов.
И богинь.