Александр Бренер – Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования (страница 22)
Только он не был чмом, а я чмо.
Джорджо Агамбен передаёт со слов Клоссовски, что Вальтер Беньямин увидел в ритуалах группы «Ацефал» протофашистские тенденции.
Но Батай настаивал, что их подпольные действия противостоят нацистским государственным церемониям и являются трансгрессивными ритуалами очищения от социальной мерзости.
В первом выпуске журнала «Ацефал» Клоссовски, Батай и Жорж Амброзино провозгласили свою приверженность ритуалу самопожертвования: «Мы — яростно верующие, но само наше существование стало проклятием в адрес всего существующего, и наше внутреннее убеждение требует, чтобы мы отстаивали свои верования до конца. То, что мы сейчас объявляем, является войной».
Ритуальная трансгрессия — танцевальный выход за пределы языка в поисках божественного.
Тут легко заблудиться — в этой пропасти.
Легко упасть.
Всюду, всюду фашизм.
Вовне и внутри.
Но Клоссовски его избежал.
Вместе с Дениз.
Виват, виват!
Я верю тебе и жму твою руку, мой сутенёр.
Двадцать четвёртое. Совесть, о Господи
Ольга Седакова замечательно толкует слово «совесть» как «со-весть».
Понимаешь, ишак?
Получается, что совесть — это весть моего самого главного, самого интимного, самого скрытного демона, который очень тихим голосом доносит до меня, убогого, правду о том, что я живу не для себя.
А для чего?
А?
Для созерцания лика Божьего, для смиренного лицезрения, для предстояния, хо-ха.
Или нет?
У?
И я тут болтаю глупости?
Ась?
Но Клоссовски говорит: ДА.
Не глупости.
Ибо сказано: «Дети мои! Не будьте небрежливы, ибо вас избрал Господь предстоять лицу Его, служить Ему и быть у Него служителями и возжигателями курений в радости».
Вот.
И ещё: «Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное; итак, кто умалится, как дитя, тот и больше в Царстве Небесном».
Да.
Пьер, словно демон (а он демон и есть), говорит мне это своим самым тихим голосом через все хитросплетения своего философствования.
Перед своим последним молчанием.
Значит, ты, Пьер, и правда святой?
ДА.
SI.
Oui!
В его размышлениях об импульсах, силах и демонах, о симулякрах и Ницше, о маркизе де Саде, Гермесе Трисмегисте и живой монете нет ничего — ну просто ни капельки — развращающего или издевательского.
Есть лишь одно: улыбчивое научение мудрости.
Он не проповедует перверсию или, там, патологию.
Он говорит, что патологично общество, в котором мы живём.
Увы.
И надо из него уйти.
Йя!
Прямо сейчас.
Йы!
А куда?
К своей Незнакомке, к Дениз.
Куда же ещё?
Понимаешь, осёл?
Это не эскапизм.
Отнюдь.
Вовсе нет.
И никаких «но».
Это — наивысшее понимание.
Именно за него я и люблю тебя, мой сутенёр.
За твою совестливую весть.
Эпилог. Клоссовски против роботов
Слово «революция» не пустой звук во Франции.
Француз, если он не дурак и не лавочник, понимает, что революция есть радикальный разрыв, отмена, ликвидация, начало и выявление истины — во всех сферах существования.
Такой революции никогда и нигде ещё не было.
Революция есть Абсолют или ничто, как говорил маркиз де Сад.
Революция — это схождение Солнца на планету Земля, как говорил Арто.
Революция — это ярость понимания, как сказал Батай.
Не существует бархатных, шёлковых, атласных или вышитых революций.