Александр Бренер – Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования (страница 21)
Безмолвное.
Танцующее.
Уводящее.
Окрыляющее.
ЧЕРЕЗ АНУС ДЕМОНА — К ЗВЁЗДАМ: вот его девиз.
И никакого очковтирательства.
Именно поэтому я и склоняюсь перед тобой, мой сутенёр.
Двадцать второе. Иконописец-еретик
В трактате «Иконостас» отец Павел Флоренский говорит: «Онтологическая противоположность видений тех и других — видений от скудости и видений от полноты — может быть, лучше всего характеризуется противоположением слов „личина" и „лик". Но есть ещё слово „лицо"».
Да!
В рисованных симулякрах Клоссовски лицо, личина и лик вступают в танцевальные отношения.
Как сказал Ницше: «День, проведённый без танца, — проваленный день».
Ха!
Клоссовски — иконописец духовных кадрилей и менуэтов, мазурок и болеро, фанданго и ча-ча-ча — или, в двух словах, некоего потустороннего танца, в котором демоны и ангелы пляшут друг с другом так, как будто они одновременно в лу-панарии, храме и хвойной роще Аркадии.
Флоренский называет икону «свидетельством о горнем мире», но иконы Клоссовски свидетельствуют ещё и о невозможности проникновения в горний мир из горнила страстей.
То там, то тут — и там, и тут!
Это танцы Вечного Возвращения, то есть такого сновидения, в котором скудость видения и его полнота играют друг с другом в поддавки.
Для Флоренского икона «всегда или больше себя самоё, когда она — небесное видение, или меньше, если она некоторому сознанию не открывает мира сверхчувственного и не может быть называема иначе как расписанной доской».
Но ведь это, согласно Клоссовски, и есть симулякр: сверхчувственное и доска — зараз!
Иконность его рисунков нарушается перверсивным юмором.
Ну и яростью, разумеется.
Юмор — это и есть ярость, выраженная в гоготе и ржании.
У Клоссовски ярость переходит в смех, а затем в созерцание.
Христианская икона не знает ярости, как не знает смеха и хохота, но Клоссовски — гистрион, и его боги без смеха мертвы.
ГЫ-ГУ-ГО!
Хо-ха-хе-ху!
Этот смех близок безумию и этим схож со смехом Арто: «Яблоко покатилось прочь, увидев, как девственница срёт».
Или: «Участники главной мизансцены находятся не в свете прожекторов, а в пизде, то есть им отказано в высшем сиянии, но отнюдь не отказано в жевании».
Этот юмор не обязательно смешон.
Как бы не так.
Но божественный смех и не должен быть смешным.
Зато он должен вселять в души смертных террор и священный испуг.
Иконы Клоссовски не повергают в умиление и не возносят в небеса.
А как тогда?
Иногда они вызывают тупое недоумение, а иногда — сумасшедший смех.
А ещё перед ними можно танцевать, как это случалось с хлыстами и другими сектантами.
Пляши, катар; танцуй, богумил.
Клоссовски пошёл дальше Флоренского в своём понимании духовности.
И иконности.
Он понял, что ангелы неразлучны с демонами, а боги умирают и воскресают не от оплакивания, а от хохота.
О-ха-ху-ох!
Вот это он и изображал — иконописец-еретик.
И за это я в миллионный раз воплю: «Thank you very much, драгоценный мой сутенёр!»
Двадцать третье. Ритуал
Моё последнее свидание с работами Клоссовски произошло в Лозанне, в маленьком музейчике фотографии, года три назад.
В том особняке была белая комнатка, в ней на столе лежал внушительный короб, а в коробе — большие листы.
Ах!
Это были фотоиллюстрации, выполненные Клоссовски в соавторстве с Пьером Зукка для книги «Живой монетой», выпущенной в 1970 году крошечным парижским издательством, специализировавшимся на порнокомиксах.
Перелистывать эти волшебные изображения можно было только надев белые перчатки, лежавшие рядом с коробом.
Я опять охуел.
На фотографиях была запечатлена божественная Дениз в разных зазорных позах и положениях: то на полу в развороченном неглиже, то связанная по рукам и ногам и глядящая на себя в трюмо, то раздеваемая каким-то похотливым молодчиком, то висящая на гимнастическом козле с выставленными наружу ягодицами, то распростёртая на кровати в крайне неловкой позиции, то всунутая в стенной шкаф, то застигнутая врасплох некими хамоватыми юношами... ну и так далее и тому подобное.
Словом: порнология.
Крайняя двусмысленность.
Вернее, тысячесмыслие.
Это были сладострастные игры и ритуалы, беззаконные и соблазнительные, зафиксированные в виде фотосимулякров, твою мать.
Ох!
Я вспомнил тайные сообщества, в которых Клоссовски участвовал вместе с Батаем и Роже Кайуа на излёте 1930-х: «Контратака» и «Ацефал».
Там у них совершались сакрально-профанные, смехотворнокультовые, ритуальные действия: сжигание серы под деревом, поражённым молнией, поедание рубленой конины, вымоченной в коньяке, жертвоприношение самки гиббона (об этом ходили мифические россказни), чествование казни Людовика XVI на площади Согласия — и даже, в случае Батая, игра в русскую рулетку, чёрт побери.
Короче, у меня от этих фотографий случился столбняк.
И стояк.
Я тоже решил поритуалить на пару с Барбарой.
И привязывал её голышом к табурету, а потом зарывался лицом в её зад, обливал её чресла портвейном, а затем облизывал, натирал ей живот пармезаном и предавался похоти.
Ну и так далее.
Я ведь подражатель — как святой Франциск.