Александр Бренер – Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования (страница 19)
Как сказал Пьер: «Экстатическая банальность приходит к своему завершению только в атмосфере созерцания, в которой я живу с некоторых пор».
Вот так!
Что же до меня, то я отдам Солнечную систему и всю Вселенную за пясть Роберты-Дениз-Барбары.
Или за ихнюю щиколотку.
Я эту пясть-щиколотку держу по ночам — и лижу, лижу.
Мне её не надобно зреть — лучше воображать.
Эта пясть у меня в башке грандиознее, чем стопа императора Константина на Капитолийском холме.
Кто тут спящая бробдингнегша-девочка, ебучая Глюмдаль-клич-затейница?
А?
И кто кузнечик Гулливер, скачущий по твоим пахучим холмам, оврагам, равнинам, лугам и пустошам?
Дениз.
Лолита.
Шахерезада.
Суламифь.
Маргарита.
Зейнаб.
Каждый уголочек твоего корпуса стоит всего твоего целого.
Я хожу по тебе не только пятками, но и шнобелем, жопой, носком, языком и волосатым антихристом.
И проваливаюсь в дыру меж ягодицами.
Весь проваливаюсь: ай-яй-яй!
Такова моя патология.
Таково Вечное Возвращение.
Весёлая наука Гулливеришки.
Мономания.
Свирель-елдель!
Клоссовски говорит: «Если мономания и вправду состоит в неустанном освещении одной и той же фигуры, то есть в её визуальном и словесном воссоздании согласно бесконечным вариациям, проистекающим из проблем художественного зрения, — тогда решение этих проблем заключается в непреходящем повторении, каждый раз дифференцированном, всё той же фигуры или физиономии».
Вах!
Мономания есть обсессивная фиксация на избранной детали, в которую упёрт внутренний взор вожделеющего созерцателя — невзирая на все жизненные обструкции.
Ух.
Клоссовски приходит к выводу: «Я не „писатель", не „мыслитель", не „философ" и не ещё кто-нибудь: я всегда был, есть и буду — мономаньяк».
И однажды, как уже сказано, он назвал себя «автобиографом» с «мономаниакальным глазом», прикованным к единственному источнику.
Разумеется, к Дениз и её щиколотке.
Вот за это я и люблю тебя, Пьер Клоссовски, мой водитель по аду, по раю, по телу Глюмдальклич, дорогой сутенёр!
Двадцатое. Массовая мания, месье
Итак, Клоссовски — мономаньяк.
Да.
И не только в смысле фиксации на одной фигуре или на одной телесной извилине, но и в смысле феноменального, сингулярного, вызывающего зрения, которое в наше окаянное время является фантастическим исключением.
Какой мрак!
Сегодня маниакальное состояние ажитации носит стадный характер, не имеет ничего общего с мономанией и называется: медиа.
Да, медиамания, ети её.
Именно она превратила в мусор всех ангелов и демонов: кошек, ос, жуков, коз, суккубов и инкубов, картины Джорджоне, Энгра и Пикабиа, фильмы Брессона и Фассбиндера, стихи Сатуновского, перелётных птиц, деревья, море, снег и огонь...
Новые технологии, интернет, массовая коммуникация, политическая беспомощность, глупость, информационные войны, национализмы всех сортов, новостной конфуз, само-цензура, сиюмгновенность информации с её ханжеством, неотличимостью от лжи, эмоциональным блефом и очковтирательством — всё это настолько супротивно видению Клоссовски, что, как сказал Антонен Арто, «пизда горит».
Именно.
Де Сад обращался с женщинами как с мальчиками, а с мальчиками — как с женщинами.
Ну и что?
Эта сингулярная садовская аномалия вывернута массами наизнанку, обмазана лубрикантом и облеплена рекламными лозунгами.
Все мужчины стали продажными девками, а девицы поставлены под ружьё и на уши.
Де Сад превращён в мармелад, в сервелат, в майонезный салат.
Поэтому Фуко и назвал его: «сержант секса», чёрт побери.
А Ханс Ульрих Обрист всё пиздит, пиздит и пиздит.
Как и остальные кураторы, опекуны и попечители.
Дигитальный пиздёж — главная форма современного знания.
Неприятно, бля.
Как сказал Луи-Фердинанд Селин: «Парень знал слишком много, и это делало его дураком».
Вместо подавления и запрета знания происходит его девальвация или полная нуллификация.
Да — туфта.
По сравнению с Переслегиным Иосиф Сталин был безмолвным отшельником, жившим в платиновой горе и с утра до ночи читавшим Библию.
Максим Шевченко, ура!
Захар Прилепин, привет!
Это как раз то, что ужасно бесило Арто и от чего Клоссовски убегал в Булонский лес.
Не существует больше ничего персонального или тем более сингулярного.
Это открытие привело Арто в Родез, где друг сюрреалистов — добрый доктор Фердьер — устроил ему серию электрошоков, чтобы поглядеть: авось пронесёт?
Пятьдесят электрошоков, твою мать.
Искусство шока было разработано самим Арто в его «театре жестокости».
Он хотел прикончить цивилизацию с помощью изысканной культуры шокового насилия.