Александр Бренер – Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования (страница 17)
Он был рад упасть в руки Господа, как древесный плод.
Так почему же русский люд не отдаст Сибирь медведям и народу холикачук?
А?
Русские испытали бы громадное облегчение.
Нет?
Я уверен: Чехов, например, отдал бы Сахалин ирокезам не задумываясь.
А Шаламов — Колыму.
Шимпанзе.
А Лесков?
Отдал бы он Орёл народу чокто?
Или Достоевский, автор «Братьев Карамазовых»?
Подарил бы он Петербург скворцам?
Толстой мечтал всё своё раздать, но не успел.
А Набоков вручил русский язык Улитину.
Как пишет Пьер в эссе «Живой монетой», своём великом творении: «Тот, кто даёт нечто, не получая ничего взамен, всякий раз овладевает персоной того, кто получает дар, ничего не давая взамен; в результате он полностью отдаётся тем силам, которые лишь возрастают, а не уменьшаются благодаря дару, данному без того, чтобы получить нечто большее взамен».
Необходимо расколбасить всю современную экономику, чтоб на её место пришло даровое хозяйствование.
Ну.
Раз.
Два.
Три.
Свой фантазм — подари!
Но увы.
Пока что нации не готовы раздарить себя и перестать быть нациями.
Американцы, съезжавшиеся в Америку со всех концов земли — из Ирландии, Германии, Польши или Японии — хотели стать американцами с польскими или японскими корнями, а не просто кузнечиками или бабочками.
Евреи хотят быть евреями, а не араукариями.
Русские хотят быть русскими, а не либидинальными импульсами.
Немцы остаются немцами, а не фантазиями Эрнста Теодора Амадея Гофмана.
А ведь Арто в какой-то момент понял, что он Иисус, а вовсе не Арто.
И Гоголь сообразил, что он не писатель, а мученик.
А Ницше вообще осознал, что он всё и вся.
Но Сталин и Гитлер победили Бретона и компанию.
Однако почему, почему?
Потому что всех первертов прикончили в ГУЛАГе и Освенциме?
Остался только я — идиотина.
И князь Мышкин ещё.
В конце-то концов: для чего существует литература, чёрт возьми?
Почему люди накручивают свои мозги на напильник, сочиняя беспочвенные истории?
Неужели только чтобы заработать бабла, боже упаси?
Или чтоб оказаться на телевидении, как Эдичка?
Нет.
Нет.
И нет.
Клоссовски говорит: следуй закону гостеприимства и спрыгни с Эмпайр-стейт-билдинг в Индийский океан, малец.
Но я сейчас в Цюрихе, а не в Нью-Йорке, мой дорогой.
Придётся напрячь головёшку и найти выход, кретин.
Спасибо за совет, ненаглядный Пьер.
Мой возлюбленный мэтр, мой творец и мой сутенёр.
Восемнадцатое. Рисунки, наконец
Не помню, в каком году, но мы снова очутились в Париже — тесном, как мебельный магазин.
Тоска.
Сплин.
Рассказывают, что в свои молодые годы Арто, сидя в кафе «Купель», ударом трости смахивал со стола посуду, чтобы возникла tabula rasa:
— Шррррах!
Мне тоже необходим простор.
Ан нет его.
Мир закрылся, мать твою.
Даже в Россиюшке, даром что велика.
Мир закрылся, как самоубитый яванский бог в гараже папаши Убю, клянусь тростью Арто.
Беда.
Непокой.
И вот иду я по кургузому кварталу Марэ и вдруг... что?
Витрина какой-то вздорной галерейки, атам, на ближайшей стене, — рисунок Пьера Клоссовски: Роберта в неглиже, и её держит за запястья жестоковыйный мальчуган.
Я обомлел — и смотрел, смотрел.
А потом — шмыг внутрь.
Мир открылся опять — потусторонний теперь.