Александр Борозняк – Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI века (страница 46)

Книги Дюльфера, Вендта, Хербста, Хуммеля достойно продолжили эстафету теоретического осмысления феномена национал-социализма, распространения исторической правды о Третьем рейхе. Эти обобщающие труды отразили не прекращающийся в исторической науке ФРГ процесс активного поиска теоретических моделей и путей конкретных исследований национал-социалистической диктатуры. Работы указанных историков противостоят утверждениям, будто бы история национал-социализма уже хорошо исследована и следует-де перенести центр тяжести на тематику «второй германской диктатуры», сузив, ограничив изучение периода 1933–1945 гг.

В конце 1992 — начале 1993 г., когда отмечалось 50-летие битвы на Волге, Сталинград, по оценке Альфа Людтке, стал «центральной темой печатных и электронных средств массовой информации»[800]. Значительный резонанс вызвали коллективные труды, авторы которых, несмотря на различие отдельных подходов, были едины в оценке войны против Советского Союза как криминальной, противоправной акции, убеждены в том, что поражение 6-й армии стало предвестником закономерного краха нацистской системы. Речь идет о следующих изданиях: «Сталинград. Мифы и реалии одного сражения» (под редакцией Вольфрама Ветте и Герда Юбершера)[801] и «Сталинград. Событие. Воздействие. Символ» (под редакцией Юргена Фёрстера)[802]. Указанные книги и поныне полностью сохранили свою научную и политическую значимость. Первая из них вышла в 2012 г. пятым, дополненным изданием.

В основу сборников легла полидисциплинарная методология реконструкции прошлого, синтез усилий военных историков, психологов, педагогов, медиков, литературоведов. Определенное участие в деятельности авторских коллективов, в розыске и публикации новых документальных свидетельств Сталинградской битвы приняли российские ученые, архивисты, музейные работники. Это был первый, достаточно скромный опыт совместной российско-германской научной деятельности на крайне чувствительном поле истории сражения на Волге.

В статье Манфреда Керига содержится анализ данных личного фонда Паулюса в Федеральном военном архиве и записей радиопереговоров между Манштейном и Паулюсом. Историк указывает: при попытке прорыва из кольца «рассчитывать можно было только на чудо». Он аргументировано опроверг попытки Манштейна снять с себя ответственность за катастрофу[803]. Юбершер опубликовал тексты радиообменов между верховным командованием вермахта и штабом Паулюса. Опираясь на эти документы, ученый пришел к выводу, что командующий армией, требуя «сражаться до последнего патрона» и гарантируя — вслед за Гитлером — спасение окруженных войск, был повинен в «обмане собственных солдат». Нацистские военачальники начали снимать с себя ответственность за поражение еще до завершения Сталинградской операции. В воспроизведенном Юбершером приказе Манштейна от 25 января 1943 г. содержится строгий запрет подчиненным «обсуждать причины краха 6-й армии»: дискуссии об этом «могут принести вред» и поэтому «не должны иметь места». Военнослужащим группы армий «Дон» категорически предписывалась «обязанность молчать» о причинах и обстоятельствах гибели своих товарищей[804].

Ветте раскрывает механизм формирования и функционирования нацистского «мифа о Сталинграде». Во второй половине сентября 1942 г. пресса по прямой команде Геббельса провозгласила Сталинград символическим воплощением перспектив войны и самого существования Третьего рейха. 8 ноября 1942 г., выступая в Мюнхене, Гитлер торжественно заявил, будто бы Сталинград — за исключением «нескольких небольших островков» — взят немецкими войсками. Эта поспешная декларация, от которой уже трудно было отказаться, во многом предопределила содержание и тональность материалов прессы и радио в последующие недели и месяцы. В сводках верховного командования вермахта говорилось «не о том, как происходили события, а о том, как они должны были выглядеть». Только через пять дней после окружения немецких войск в сводке верховного командования вермахта появилось сообщение о «прорыве оборонительного фронта на Дону». Слово «Сталинград» до середины января 1943 г. исчезло со страниц газет, термин «окружение» было запрещено употреблять. По радио и в прессе распространялась версия об «оборонительных боях в районе Волги и Дона», о «фанатическом сопротивлении» немецких частей, «невыносимости» русской зимы, «впечатляющем численном перевесе» Красной Армии, «последних резервах Сталина». 16 января в военной сводке говорилось об «оборонительных боях против сил противника, нападающих со всех сторон». Был признан, таким образом, сам факт окружения армии Паулюса, а немцам отводилась роль защищающейся от нападения стороны. «Эти словесные выверты, — указывает Ветте, — должны были предать забвению тот факт, что вермахт вторгся на несколько тысяч километров на территорию Советского Союза и, уничтожая все на своем пути, дошел до Сталинграда»[805].

30 января 1943 г., выступая в день десятой годовщины прихода нацистов к власти, Геринг говорил уже о «мертвых героях Сталинграда», жертвах Нибелунгов и битве при Фермопилах. Высокопарные тирады в устах Геринга, еще несколько недель назад обещавшего окруженной армии «спасение по воздуху», произвели самое тягостное впечатление на слушавших его по радио солдат. 3 февраля, проводя по поручению Геббельса очередной инструктаж редакторов газет, Дитрих (статс-секретарь в Министерстве пропаганды, обергруппенфюрер СС) потребовал от подчиненных трансформировать национальную катастрофу в «самую героическую песнь германской истории». В речи Геббельса 18 января память о павших солдатах послужила лишь поводом для патетических призывов к «тотальной войне»[806].

Тема Сталинграда, констатирует Ветте, была уже «пропагандистски отработана». Появляется новый мотив фашистской пропаганды (столь существенный для последующих лет): после Сталинграда Германия «защищает Европу и европейскую культуру». Нацистская пресса и радио утверждали, что все военнослужащие 6-й армии погибли, сражаясь «до последнего патрона». Скрывались данные о пленении Паулюса и других генералов. Как сообщает Ветте, был издан строжайший приказ не доставлять семьям в немецком тылу письма из советского плена, изредка прорывавшиеся через Международный Красный Крест. По недосмотру цензуры письмо военнопленного генерал-полковника Хайтца было вручено его родным, но им категорически запретили упоминать об этом, а об окруженных в сталинградском котле сказали: «Они должны быть мертвыми. Таково указание сверху»[807].

Значительный интерес вызывает статья Хайнца Бобераха, основанная на секретных донесениях СД о настроениях в немецком тылу. В конце августа 1942 г., докладывала агентура, бои за Сталинград находились в фокусе внимания большинства немцев, рассматривавших ожидаемое скорое падение города в качестве «решающего поворота» в войне. Но общая оптимистическая картина была заметно подпорчена тем обстоятельством, что определенная часть населения трактовала «поворот» как «прекращение похода на Восток», а некоторые полагали, что силы русских «все еще не ослаблены». Согласно данным, поступившим в начале ноября, «название города» уже действовало «подобно кошмару». Из обзора от 26 ноября явствовало, что нацистской пропаганде не удалось скрыть факт окружения 6-й армии. Если настроение немцев оценивалось в начале января 1943 г. как «удовлетворительное», то чрезвычайно быстро наступила очередь иных формулировок: «скептически-выжидательное состояние», «весь народ в высшей степени взбудоражен», «глубокое потрясение», «четко выраженное уныние», «пораженческие настроения», «усталость от войны, нарастающая от недели к неделе». Отмечалось нараставшее недоверие к официальным источникам информации, обвиняемым в «губительном обмане». Немцы, с тревогой докладывали осведомители, вновь ежевечерне слушают иностранное радио, прежде всего московскую станцию, которая передает на немецком языке списки солдат и офицеров, взятых в плен под Сталинградом[808].

Уцелевшие офицеры и солдаты 6-й армии стали ядром антифашистских групп в советском плену. Генерал-майор Отто Корфес говорил позднее: «Движение “Свободная Германия” возникло из кошмаров Сталинграда»[809]. В современной немецкой историографии на смену предвзятому отношению к «Свободной Германии» приходит объективный подход к тем людям, для которых, считает Александр Фишер, «Сталинград стал символом предостережения». Немцы начали понимать, что «все происходившее на берегах Волги предвещало политическую и моральную катастрофу нацистского режима»[810].

В 90-е гг. прошлого века немецкие исследователи новой генерации настойчиво задавали новые (или вспоминали, казалось бы, прочно забытые старые) вопросы, и прежде всего: кто несет ответственность за гибель немецких войск в замкнутом мертвом пространстве сталинградского котла? Германская историография Сталинградской битвы, отмечает Альф Людтке, отходит от односторонней ориентации на анализ действий «собственной стороны», от трактовки 6-й армии «исключительно в качестве жертвы», с которой «снималась вина за участие в преступлениях». Немецкие ученые сделали первые шаги к постижению «действий и страданий советских солдат и гражданского населения»[811]. Признать свою вину нелегко. Поэтому, указывает Иринг Фечер, многие немцы стремились и стремятся «оправдать себя тем, что они воевали против тоталитарного Советского Союза». Ученый напоминает: «Тот, кто выдвигает подобные аргументы, забывает, что без борьбы Красной Армии не был бы сокрушен вермахт… Русские солдаты сражались во имя защиты своей родины от разбойничьего нападения, а не во имя сохранения тоталитарного режима»[812].