Александр Борозняк – Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI века (страница 47)
В 1990-е гг. немецкому читателю стали доступны принципиально новые источники по истории Сталинградского сражения. Речь идет о комплексе уникальных эпистолярных документов — подлинных письмах полевой почты 6-й армии. Их авторы почти все погибли, а письма, не дошедшие до адресатов, были захвачены красноармейцами в качестве трофейных документов. Перед исследователем предстает «субъективная реальность» сталинградского окружения — предсмертные мысли и чувства людей, попавших в колеса гитлеровской военной машины и выступавших в двойной роли — преступника и жертвы.
В 1943 г. в фонды Сталинградского государственного музея обороны (ныне Государственный музей-панорама «Сталинградская битва») поступили большие коллекции немецких документов, захваченных при ликвидации окруженной группировки противника, в том числе несколько мешков с письмами полевой почты. До 1953 г. они хранились (в неразобранном виде) в запасниках музея, но затем Do следовало категорическое распоряжение областного управления МГБ: «уничтожить вражеские документы». Мешки с письмами были сожжены в котельной, но рядовым сотрудницам музея, хорошо понимавшим ценность этих «единиц хранения», удалось спасти от уничтожения часть писем. Постепенно была начата работа по переводу писем на русский язык и их первичной обработке.
Первая научная публикация эпистолярных документов была осуществлена в июне 1991 г. в сборнике материалов, подготовленном учеными Волгограда, Берлина, Мангейма и приуроченном к открытию в Берлине (район Кройцберг) экспозиции «Сталинград — письма из котла»[813]. В новой политической обстановке, когда в Германии шел активный процесс эрозии «образа врага», интерес общественности к выставке был столь велик, что ее запланированный срок в Кройцберге продлили, а в марте — июне 1993 г. экспозицию развернули сначала в Майнце, а затем в берлинском районе Шпандау. Выставка стала событием, о котором подробно сообщали общегерманские и локальные средства массовой информации, чему в немалой степени способствовало то, что некоторые посетители обнаружили среди экспонируемых документов послания пропавших без вести родственников, прочли их предсмертные письма. Йенс Эберт, который был одним из организаторов экспозиции, воспроизвел и прокомментировал (на страницах указанного сборника, а годом позднее в книге «Сталинград — немецкая легенда»[814]) 25 текстов из коллекции Волгоградского музея.
Роземари Пападопулос-Киллиус сопоставила содержание 192 писем, относящихся к последним неделям окружения. В письмах, датированных первой половиной января 1943 г., главным становится мотив предчувствия смерти: «Мы никогда уже не покинем Россию»; «Каждый из нас здесь и погибнет»… «Читая потрясающие человеческие документы из преисподней Сталинграда, — указывает исследовательница, — мы не можем упускать из виду причинно-следственной связи. Речь идет о разочарованиях людей, которые несли другим смерть»[815]. В письмах нет признаков прямой оппозиции режиму, они, по оценке Урсулы Хейенкамп, «не свидетельствуют ни о чувстве вины, ни о начальной фазе самообвинения»[816]. И все же «битва под Сталинградом, — считает Герд Юбершер, — стала символом не только сокрушительного поражения Германии на Восточном фронте, но и слепого послушания Гитлеру»[817].
Одновременно с открытием выставки в Кройцберге в дни, когда отмечалась полувековая годовщина нападения гитлеровской Германии на СССР, российско-германская общественная организация «Мюльхаймская инициатива» провела презентацию книги «Вырваться из этого безумия. Немецкие письма с Восточного фронта»[818]. Документы были извлечены из закрытых прежде наглухо фондов Особого архива (Москва), совместно изучены и опубликованы российским архивистом Анатолием Прокопенко (при участии литераторов Анатолия Головчанского и Валентина Осипова) и немецкими историками Утой Даниэль и Юргеном Ройлекке.
Около трети объема книги (67 писем из 200) составляет не доставленная адресатам корреспонденция из сталинградского окружения. «По моему мнению, — писал в предисловии к сборнику Вилли Брандт, — эти документы, именно в силу их индивидуального характера, представляют для ныне живущих запоздалую возможность извлечь уроки из опыта военного поколения, уроки того, как можно “привыкнуть” к войне, уроки того, во что превращает людей война. Хотелось бы, чтобы опубликованные здесь письма стали бы посильным вкладом в то, чтобы изгнать войну из человеческого мышления»[819]. Немецкие публикаторы отмечают, что содержание писем с Восточного фронта, этих «камешков мозаичной картины войны», резко «отличается от прежних трактовок историков», «выпадает из общепринятых стандартов»[820].
Современные германские исследователи сражения на Волге справедливо полагают, что в их работах «нет окончательных ответов» на поставленные вопросы, что задача написания «критико-аналитической истории» великого события войны все еще впереди.
Существует ли, — спрашивают Герд Юбершер и Вольфрам Ветте, — база для совместного с российскими авторами изучения Сталинградской битвы, если «для каждого из бойцов Красной армии она была частью справедливой, оборонительной войны, а для немцев — вопреки пропагандистскому туману — эпизодом захватнической, преступной истребительной войны» и если «за прошедшие 50 лет ничего не изменилось»?[821] Такая основа существует, это — восприятие войны как трагедии обоих народов, это — стремление восстановить правду о войне, какой бы горькой она ни была.
После 1990 г. был упущен шанс интеграции обновленной историографии ГДР в общегерманскую историческую науку. Не оправдались надежды американского ученого Джорджа Иггерса на то, что «многие историки ГДР будут включены в деятельность научных институтов новой Федеративной Республики»[822]. Верх взяли нетерпимость и опасение конкуренции.
«Дискуссии с марксистскими теориями, которых придерживались ученые ГДР, — заметил Юрген Кокка, — всегда были важной частью, продуктивным стимулом к формированию собственной системы понятий и теоретических заключений. Только в Германии сосуществовали марксистско-ленинская и так называемая буржуазная историческая наука, что придавало особую окраску обеим германским историографиям. Конечно, влияние западногерманской исторической науки на историческую науку ГДР было более значительным, чем обратное воздействие, но и для историографии ФРГ результатом этого напряженного взаимодействия была, наряду с импульсами развития, ее самобытность. Этого больше нет»[823].
После объединения восточногерманские историки оказались сначала в роли подозреваемых и проверяемых различными строгими комиссиями, а затем и в роли лишенных возможности работать в университетах и академических учреждениях. Восточногерманская историческая наука, используя выражение Курта Финкера, «расплющена и искоренена»[824]. В точности отражая базовую модель ФРГ-изации потерпевшей крушение ГДР, писал Вольфганг Бенц, западногерманские власти, встав в «фальшивую позу победителя», превратили ученых Германской Демократической Республики в людей второго сорта — «неравноправных» и «побежденных»[825]. В лингвистическом обиходе даже появился термин
Новые администраторы, очевидно, ощущали себя «культуртрегерами», выполняющими свою миссию в условиях «научной пустыни». Но со стороны, — отмечала «Berliner Zeitung», — они выглядели как «прусские колониальные офицеры»[827]. Вольфганг Моммзен (1930–2004) считал, что повсеместное изгнание из научных институтов восточногерманских историков будет равнозначно «интеллектуальной колонизации», «продолжению прежней опеки над наукой, но с другим политическим знаком»[828].
Бездумно разгромлены научные школы, обладавшие заслуженным международным авторитетом. Речь идет о школах, достигших результатов, которых, по словам Карла Хайнца Рота, «историография ГДР никак не должна стыдиться»[829]. После ликвидации Академии наук ГДР был закрыт Институт истории. Из университетов и научных институтов были изгнаны как раз те ученые, которые активно выступали за обновление всей системы исторического образования и исторических исследований.
В расцвете сил вынужден был покинуть кафедру Берлинского университета имени Гумбольдта крупный специалист по истории Третьего рейха Курт Петцольд, которого отправили в отставку с абсурдной формулировкой «профессиональная непригодность». В извещении ректората в полном противоречии с фактами утверждалось, что качество научных работ Петцольда определялось «доктринерскими и пропагандистскими моментами». В черном списке оказался и основатель Йенской научной школы по истории политических партий профессор Манфред Вайсбеккер. Жертвами чисток стали десятки исследователей.
Увольнение профессоров-историков, как правило, достаточно откровенно обосновывалось следующим образом: их работы «базируются на марксистской концепции научных исследований»[830]. За основу взят, сокрушается Рот, западногерманский стандарт, в рамках которого «нет места для социалистических и марксистских течений», а «левые позиции рассматриваются как оглупленные и безвредные маргинальные явления»[831]. К аналогичному выводу пришел Курт Петцольд: если в «новой ФРГ» говорят о «методологической открытости исторической науки», то, очевидно, имеют в виду «открытость при условии исключения приверженцев исторического материализма»[832].