Александр Борозняк – Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI века (страница 45)
За пределами официальной исторической науки оставалась важнейшая проблема — проблема ответственности рядовых немцев за преступления рейха. Франц Фюман, один из талантливых представителей литературы ГДР, бывший солдат вермахта, вопреки общим настроениям писал в 1985 г.: «Без меня и мне подобных Освенцим был бы невозможен. Я был частью нацистского целого, частью, которая функционировала так, как и должна была функционировать»[781]. Убежденным критиком поспешных и небезопасных утверждений о ненужности «преодоления прошлого» на территории «германского государства рабочих и крестьян» являлась Криста Вольф — выдающаяся писательница ГДР. «Мы знаем, — признавала она в 1986 г., — чересчур мало о времени, о котором написано чудовищно много. Я имею в виду время фашизма в Германии. До сих пор нет ответа Hà вопрос: как это стало возможным, как это было на самом деле?»[782]. Выступая в октябре 1989 г., Криста Вольф прямо связывала надвигавшееся крушение ГДР с тупиками исторического сознания: «Люди, именующие себя “триумфаторами истории”, не сумели извлечь уроки из собственного прошлого, из прошлого попутчиков — заблуждавшихся, веривших в национал-социализм»[783].
Среди совестливых представителей интеллигенции ГДР были и активные участники диссидентского движения Мартин Гутцайт и Маркус Меккель, считавшие, что «нацистское наследство сохранилось в мышлении граждан ГДР», что там все же «не произошло необходимого полного признания собственной исторической вины»[784].
Полемизируя с господствующими в современных изданиях тенденциозными итоговыми оценками развития исторической науки в ГДР, Курт Петцольд замечает: «Еще не написана сравнительная история того, как в двух германских государствах в течение сорока лет шел процесс извлечения исторических уроков из периода фашизма и войны. Тот, кто сегодня приступает к конкретной разработке этой проблемы, немедленно вступает в противоречие со стереотипами, согласно которым население ГДР отдалось во власть предписанного сверху (не без помощи историков) антифашизма»[785].
Сорокалетнее существование Германской Демократической Республики связано не только с авторитарными — по советскому образцу — методами правления, но и с попытками (пусть далеко не во всем удачными) разрыва с прошлым и извлечения уроков из прошлого, с верой в антифашистские идеалы. Наверное, нескоро будет дана всесторонняя оценка исследований нацистской диктатуры историками Германской Демократической Республики. Станет ли опыт ГДР в сфере научного постижения феномена Третьего рейха и извлечения из него уроков — опыт обретений, утрат и несостоявшихся возможностей — значимой страницей или же малозаметной сноской в большой книге мировой и германской исторической мысли?
ГЛАВА ШЕСТАЯ
ГЕРМАНИЯ, QUO VADIS?
В последнем десятилетии XX в. политический ландшафт современной Германии и современной Европы неузнаваемо изменился. Произошли события, прежде казавшиеся абсолютно невозможными. Осенью 1989 г. рухнула Берлинская стена, а через год на карте континента исчезли привычные контуры Германской Демократической Республики. Возникло единое германское государство.
Объединение Германии поставило историческую науку и историческое сознание страны перед необходимостью постижения смыслов этого события национального, континентального и мирового значения. На смену первоначальной эйфории постепенно пришел трезвый анализ ситуации в «новой Федеративной Республике». После проявлений всеобщего восторга зазвучали голоса, исполненные ответственности и озабоченности.
Юрген Кокка, один из самых проницательных аналитиков современной германской истории, с грустью отмечал, что «реальное развитие лишь в незначительной степени отвечает оптимистическим ожиданиям и высоким надеждам активных деятелей 1989 г.». «Объединенная Германия, — продолжал ученый, — не является простым продолжением прежней Федеративной Республики. Возникли новые зоны напряженности, поле внутриполитических и внешнеполитических действий расширилось, но решение задач ориентации ныне существенно затруднено»[787]. Гельмут Кёниг выразил свою точку зрения: «Необходима была новая ориентация политического сознания ФРГ… Исчезала казавшаяся столь прочной опора на свидетельства современников. Померкли непосредственные впечатления о нацистской диктатуре. Не стало ГДР как главного антипода»[788].
«В 1989–1990 гг., — констатировал Аксель Шильдт, — многие люди надеялись или же, напротив, опасались того, что единство Германии приведет к перемещению публичных дискуссий о нацистском прошлом в замкнутое пространство исследовательских центров. Но произошло нечто противоположное»[789]. К аналогичному выводу пришел Бернд Фауленбах: «Тематика нацистского периода не была оттеснена на второй план, напротив, она осталась важнейшим сюжетом публичных дискуссий»[790].
В 1990-е гг. в ФРГ возрос спрос на обобщающие труды по проблематике Третьего рейха, содержание которых позволяет выявить современный уровень и определенные тенденции развития современной германской исторической науки. Речь идет о получивших значительный общественный резонанс и полностью сохраняющих научно-политическую значимость монографиях Йоста Дюльфера[791], Бернда Юргена Вендта[792], Лудольфа Хербста[793], Карла-Йозефа Хуммеля[794], которые увидели свет в 1992–1998 гг., в принципиально новой исторической и историографической ситуации.
Рассматриваемые издания опубликованы признанными авторитетами в исследовании нацистского режима. Вендт, Дюльфер и Хербст — профессора ведущих немецких университетов, Хуммель руководил действующей в Бонне Комиссией по современной истории германского католицизма. Ученые принадлежат к послевоенным поколениям немецкой интеллигенции. Вендт в год капитуляции Германии заканчивал начальную школу. Хербст и Дюльфер в конце войны были двухлетними детьми, а Хуммель родился спустя год после конституирования ФРГ.
Историки представляли направления, основные научные (да и политические) установки которых далеко не всегда совпадали. Их учителями были исследователи, стоявшие у истоков разработки проблематики нацистского режима. Дюльфер начинал под руководством Андреаса Хильгрубера, Вендт — один из ярких представителей школы Фрица Фишера. Хербст в течение многих лет сотрудничал с Мартином Брошатом. Монографии не одинаковы по объему и явно предназначены для различных категорий читателей. Если работа Вендта выполнена в традиционной манере «история событий», то другие исследователи предпочли изложение в стиле «история структур».
Все четверо избрали подчеркнуто взвешенную тональность своих произведений, они, как правило, не вступают в прямую полемику с оппонентами, но содержание книг неразрывно связано с ходом и итогами длительных дебатов о германском фашизме, которые ведутся в ФРГ в течение нескольких десятилетий.
С точки зрения Вендта, в ходе непрекращающихся споров о нацистской диктатуре «меняется перспектива, смещаются акценты, по-иному ставятся вопросы». Историк убежден: «Хотим мы этого или нет, но наша история настигает нас вновь и вновь». И поэтому «основательное и самокритичное извлечение уроков из прошлого» является «не признаком слабости или самобичевания», но «отражением особой ответственности за то, что прошлое никогда не повторится». «Вписывается ли, — вопрошает Вендт, — двенадцатилетний период, в течение которого по вине Германии были уничтожены миллионы людей и весь континент был вовлечен в пучину гибели, в линию преемственного развития германской истории или же он означает радикальный разрыв с этой линией?». В его книге содержится предельно четкий ответ на этот вопрос: нацистская диктатура «ведет свое происхождение из недр истории Германии и является ее неразрывной частью»[795]. Дюльфер следующим образом формулирует свою позицию: «Путь к диктатуре вел из глубин германской истории, но налицо было новое качество преступлений, не вытекавшее из прошлого. Это был разрыв с тем, что именуется западной цивилизацией»[796].
Существование режима и его преступления, подчеркивает Хуммель, «были бы невозможны без согласия и поддержки широких слоев населения». «Тысячи немцев так или иначе участвовали в массовых убийствах… Происхождение, образование и профессии большей части преступников и их пособников ничем не отличали их от других граждан Германии». Гитлеровцам «почти беспрепятственно удалось» привлечь на свою сторону значительную часть трудящихся, в том числе и рабочих, «включив их в нацистское сообщество»[797].
Не менее определенно высказывается и Дюльфер, который с горечью пишет о превращении немецкого народа в «полицейский контингент». При этом круг преступников, по его убеждению, «далеко выходил за рамки СС, включая военнослужащих вермахта, представителей бюрократии и партии вплоть до самых низших чинов, участвовавших в акциях». Хербст указывает на то, что «повседневная практика преступлений» вела к «постепенному формированию сговора между нацистской верхушкой и широкими слоями населения»[798].
Вендт констатирует, что с тезисом о «модернизаторской функции», о неких «позитивных сторонах» нацистского режима модернизации неразрывно связано стремление «нормализовать» национал-социализм, «релятивизировать» его преступления. Действительно, отмечает ученый, на режим работали «наиболее современные технические средства, но они служили реализации самых реакционных антимодернизаторских целей». Налицо были «патология процесса модернизации, разрушение гуманистических ценностей и норм». «Индустриальная цивилизация с ее ужасающими деструктивными силами — вплоть до “циклона Б” — дала нацистам возможность осуществления утопии расово-биологического обновления Германии, обернувшейся — в европейском измерении — убийствами миллионов людей»[799].