Александр Большаков – Жизнь – штука длинная (страница 3)

– Essen, Bitte * (еда, пожалуйста), – сказал Иван. При слове «Bitte» по лицу немки пробежала легкая улыбка, то ли ироническая, то ли благодарная, Иван не понял. Но подумал о том, насколько лицо Хельги преображает даже легкая усмешка, представить о том, как она смеется, он даже побоялся. – Держи, – он протянул немке вешалку, – будешь тут в подвале красоваться, кавалеров искать. Немка испуганно взяла платье, попыталась изобразить что-то вроде книксена, получилось плохо. Она стала расстегивать блузку, которая была на ней, чтобы переодеться, вдруг русский хочет увидеть, как это платье смотрится на ней, но Иван замахал на нее руками: – Ты что сдурела? Потом переоденешься. Она успокоилась, застегнула расстегнутую пуговицу, взяла кастрюльку для Марты, поставила перед собакой и погладила её по голове. Марта, вдохнув первый запах еды и уловив аромат тушенки, начала жадно глотать перловку. Хельга тоже почувствовала запах мяса, и, накладывая еду Еве, с благодарностью посмотрела на Ивана: – Danke…

Когда Иван ушел, Хельга вымыла все миски, в собачью налила воды, а их с дочерью посуду она привычно уже поставила на полку со стеклянными банками, подумав, что человек ко всему привыкает, в том числе и к жизни в подвале. В голову пришел взгляд Ивана, которым он смотрел на нее сзади, она прямо всеми нервами чувствовала этот взгляд, и не понимала, нравится ей это или нет. Постепенно ее мысли перешли к пропавшему на войне мужу, и она стала вспоминать их совместную довоенную жизнь.

Ульрих был коренастым и пузатым, носил рыжие усы, и, ей иногда казалось, что он не любит никого кроме Марты, и ничего, кроме пива. Их совместная жизнь текла как спокойные воды Прегеля, главной реки Кенигсберга, такая же чистая и незамутненная. Даже рождение Евы никак не поколебало образ жизни Ульриха, пиво и друзья по вечерам были неприкосновенны. Когда он принес домой щенка, Хельге показалось, что у Ульриха родилась новая дочь. Он три раза в день выходил с Мартой гулять, а при походе на рынок продукты для нее он выбирал тщательнее, чем для дочери.

Постепенно мысли Хельги перетекли на русского. Для неё он был врагом, человеком, который отнял у нее привычный образ жизни, выбросил из квартиры. При этом, она видела в нем приятного высокого мужчину, внешне прямую противоположность ее мужу. Она взяла свое зелёное платье, которое ей принес Иван, подержала его в руке, и начала снимать юбку.

Надев платье, она спросила у Евы: – Ну, как мне?

– Красиво, – пожала плечами Ева, – но зачем тебе это?

– Женщиной себя почувствовать, – ответила ей Хельга, и начала снимать платье. В самом деле, зачем сорить бисером перед свиньями.

Вдруг, дверь в подвал снова открылась, и на пороге появился Иван с сыном. Он внимательно посмотрел на Хельгу в платье, и отвел глаза так же, как он отводил глаза от её ночных рубашек в шкафу. Марта приподнялась со своего места, и стала внимательно смотреть на Егора, к Ивану она уже привыкла, опасности от его не было, а вот русский парень для неё был существом непонятным, и за ним следовало следить.

А Егор, не отводя глаз, смотрел на Еву. Он не видел до сих пор таких красивых девочек, как ему казалось, в полумраке она ему виделась ангелом с икон, которые были в церкви, куда его водила тётка. Ева тоже смотрела на Егора, и думала, насколько он является противоположностью ее друга Ханса, который и в шестнадцать лет был пухлощеким неловким подростком..

– Папа, спросил он, – а можно я с девочкой погуляю, как-нибудь во дворе?

– Можно, если осторожно, – скаламбурил Иван. Он поймал обеспокоенный взгляд Хельги, и постарался объяснить, о чем они только что говорили с сыном. Хельга понимающе кивнула, подумав, что она как минимум выходит с собакой, а Ева сидит в подвале безвылазно. – Morgen? – спросила она. – Nein, Sonntag – ответил он, подумав, что в воскресенье у них будет меньше шансов наткнуться на патруль. Что будет, если патруль их все-таки задержит, Иван думать не хотел, это было за гранью его понимания.

Глава 3. ЕВА

Ева точно помнила тот день, когда отец принес Марту домой. Они, вместе с другом Хансом, розовощеким пухлым оболтусом, весь день провели возле огромной котельной завода, в том месте, куда сливался деготь, образующийся после сжигания огромных куч угля. Ева, в ее четыре года, ничего не знала о процессе пиролиза, в результате которого и получался дёготь, но его запах она знала с рождения, поскольку котельная находилась не более чем в ста метрах от их дома, и её мама часто гуляла с коляской и маленькой Евой недалеко от этого огромного озера дёгтя.

Сегодня их с Хансом привлекли заросли странного растения, похожего на крапиву, но совершенно не обжигающего, зато имевшее цветы в форме колокольчика, на самом дне которого притаился сладкий нектар, за который дети воевали с пчелами и муравьями. Ева и сама не заметила, как дошла до забора, ограничивающего территорию котельной. Забор был сделан из колючей проволоки, и Ева, потянувшись за очередным цветком, больно напоролась лицом на колючку, зашипела от этого, она вообще не плакала, в отличии от нытика Ханса.

– Больно? – попытался утешить ее Ханс. – Давай подую…

– Нормально ответила Ева, которой на самом деле было очень больно, но отец учил ее, что признаваться в этом стыдно, тем более мальчику, который ей то ли нравился, то ли был менее противным чем все остальные мальчишки вокруг. Она всё-таки дотянулась до того цветочка, но для этого ей пришлось опереться рукой на землю, где, как назло, находилась небольшая лужица дёгтя.

Пришлось идти домой с грязной рукой, дёгтем на рукаве платья и царапиной на щеке, ожидая, что мама дома закатит скандал. Мама не терпела никакого беспорядка, все кастрюли дома были всегда начищены, а на мраморном полу кухни можно было проводить медицинские операции. Ева была не такой чистюлей, как мама, поэтому мать частенько ругалась на неё, заставляя дочку, несмотря на возраст, самостоятельно стирать и отмывать испачканное.

Зайдя в квартиру, она приготовилась услышать очередные крики и ругань от матери за внешний вид, однако мать не вышла в коридор встретить ее, они с отцом ругались где-то в глубине их огромной квартиры. Ева быстро сняла платье, сунула его в корзину с грязным бельем, и пошла отмывать руку в ванную комнату. Она вообще была довольно развитой и самостоятельной девочкой в ее 4 года. Царапину, конечно, никуда не денешь, но царапину матери и не надо будет отстирывать.

Оттерев руку, Ева пошла в дальнюю комнату, из которой доносился разговор на повышенных тонах.

– Ну, и кто с ней будет гулять? – услышала Ева голос матери. Неужели теперь кто-то со мной будет ходить на прогулку? – подумала она, – кошмар какой, ходить за ручку, как ребенок. То, что ей всего четыре года, и многие до сих пор и ходят за ручку с мамой, ей в голову не пришло.

– Я и буду! – услышала она ответ отца.

Толкнув дверь, она зашла в комнату, и всё, о чем она думала до этого момента, испарилось из её головы, когда она увидела на руках отца черно-подпалого толстолапого щенка. – Папа, – закричала она, – это наш?? – Наша, – ответил Ульрих, – её зовут Марта.

С этого дня жизнь Евы полностью поменялась, у неё появилась в одной собачьей морде сразу и сестра, и подруга. Марта всегда находилась рядом с девочкой, чем бы та не занималась, делала ли уроки в школе, каталась ли на качелях во дворе, гуляла ли она с подругами или Хансом. Ульрих уделял большое значение воспитанию собаки, и уже в первый год своей собачьей жизни она могла защитить Еву от практически любой неприятности, от любой агрессии. Хельга тоже привыкла и полюбила Марту, как члена их небольшой семьи. А, когда Ульрих ушел на фронт, единственной защитой их женской семьи и стала Марта.

Она не боялась ничего и никого, лишь однажды она, дрожа, прижалась к ноге Евы, боясь этого оглушающего, непонятно откуда происходящего грохота, пытаясь найти защиту у своей хозяйки. Это был конец августа 1944 года, когда британская авиация нанесла разрушительный удар по жилым кварталам Кенигсберга. Ева и Хельга стояли у окна кухни, из которого был хорошо виден центр города, и, глазами полными слез и боли смотрели, как горят Alstadt и Kneiphof (*районы Кенигсберга). В центре пожара возвышался Der Dom, Кафедральный собор Кенигсберга, который горел внутри, но стены и башни его оставались целыми.

Эта бомбёжка сильно изменила жизнь Евы и её матери, ведь война теперь вошла в их жизнь. Раньше это было где-то далеко, очень далеко на востоке, а теперь война прочно укрепилась в Кенигсберге. В декабре 1944-го, к ней домой зашел Ханс, ему исполнилось 16 лет, и его забирали в гитлерюгенд на защиту Кенигсберга от неумолимо приближающейся Советской Армии.

– Ева, мне страшно, – шептал Ханс, пытаясь найти у нее утешение.

– Ты тряпка! Жестко ответила ему девочка, которая сама в тайне от матери уже давно пыталась хоть как-то попасть в ополчение по обороне города.

Ханс погиб через три месяца в Пиллау, при обороне военно-морской базы. Ева хотела было заплакать, но вспомнила его слюнявое признание о страхе, и заплакать не смогла. Марта так и не привыкла к грохоту бомб и снарядов, и, когда начался штурм Кенигсберга советскими войсками, залезала к Еве в кровать под одеяло, надеясь хоть так уменьшить шум и грохот. Город был взят советскими войсками в апреле 1945 года, и после этого там наступило относительное спокойствие. Войска остались в городе, стали приезжать первые советские переселенцы.